Лица и метаморфозы
Скальпель
Линия
Точки зрения
Переводы
   
 
ЛИЦА  И  МЕТАМОРФОЗЫ
 

 

ЛИЦА

1

когда я всматриваюсь в лица
громилы гения глупца…
я думаю – а что творится
за дверью твоего лица?

неужто в вихре карнавала
меняя маски и цвета
за многодумностью овала
танцует танго пустота?

неужто божий дар продажен
и лживы честные слова
где изо всех замочных скважин
растет железная трава?
 

2

чтоб с чужими лицами слиться
не раскрыв своё до конца:
человек примеряет лица –
то поэта то подлеца

у него очень много разных
лиц в запасе – и тех и других
отрешенных воинственных праздных
повседневных и деловых…

вот лицо – ни одной морщины…
вот лицо – ни одной черты:
то ли женщина то ли мужчина –
среднеполое до тошноты

ну а это лицо кандидата
не дорвавшегося до куска
примитивное – как лопата
деревянное – как доска

человек себе изменяет
и пред вечным лицом Отца
он не только лицо меняет
он меняет и цвет лица

не для доблести, а для виду
надевает он наяву:
то гражданское – на панихиду
то парадное – на рандеву

если выпадет лучший случай
и судьба разомкнёт кольцо
человек и на этот лучший
вероятно – найдет лицо

и уж если он не калека
не стервятник, не живоглот…
к человеку лицо Человека
каждой клеткою прирастёт
 

3

Никто надевает маску
И входит – не сняв пальто –
На светскую свистопляску:
Ни с кем
Никакой
Никто

Отпущено всем по смете
Халява (а ля фуршет)
Не блещет Никто – не светит:
Светил на тусовке нет

Никто говорит как рубит
Как робот – и всё не то –
Никто никого не любит
Губами не губит Никто

Никто ни при чем повсюду:
Нигде
Никак
Никогда
На чистую воду Иуду
Я выведу без труда:

Никто – не может сосчитать все звезды
Никто – не хочет одеться и выйти из дома
Никто – не верит, что Бог есть
Никто – верит, что Бога нет
Никто – не знает жизнь так хорошо, как Никто
Никто – не торопится умирать
Никто – не размножается в неволе
Никто – порождает – Никто
Никто – мечтает, чтоб его хоть кто-нибудь
Никто – не любит, чтоб его Никто
ведь кто бы ты ни был – ты – Никто
потому что Никто – есть – Никто

над – Никто
под – Никто
где – Никто
вот – Никто
бл… в авто
ху… в пальто
кто – Никто
тот – Никто
 

4

мы по жизни актёры: не так ли?
и себе производим подобных
но участвовать в этом спектакле
могут только жлобы и подонки

всюду маски – партеры и ложи
аплодируют им бестолково
я такие – НИРОЖИНИКОЖИ –
видел лишь на полотнах Целкова

вместо пенья – звериные рыки –
здравствуй племя бессилья и лени!
чьи заплывшие веки и лики
словно слипшиеся пельмени

вот типаж: ни души ни контраста
но мудёр как стульчак туалетный:
пять минут до начала антракта
и два шага до стойки буфетной

пустотою слова фаршируют
представители пошлого китча
и бездарность свою маскируют
пальцем в небо – для верности тыча
 

5

не плачусь о небылицах
не прячусь от наглеца
в чужих незнакомых лицах
ищу своего лица

лицо не даётся дважды
оно с тобой до конца –
так Блок написал однажды:
ищу своего лица

от бабочки-однодневки
на пальцах видна пыльца
в манерах публичной девки
ищу своего лица

судьбе я не строю глазки
но с дерзостью сорванца
срываю с прохожих маски –
ищу своего лица

оскал деловых и сытых –
ничто – пред лицом Творца
в осколках зеркал разбитых
ищу своего лица
 

6

пустота кривит уста
как пуста её капуста
отпусти нас – пустота –
пусть кому-то будет пусто
пусть кому-то – но не нам
мы-то знаем цену этим
пустотелым именам
временам и лихолетьям
не надеясь на мечту –
в фонарях огни погасли:
будем лопать пустоту
пустоту на постном масле
пустота идёт по следу
поступь слышится везде
пустота ведёт беседу
с пустотой о пустоте
пустота – потеря смысла –
сдвиг сознанья –
на черта –
ты глядишь хмельно и кисло
мне в затылок:
пустота?
тем же кто не понаслышке
знает устье пустоты –
пустота воткнёт пустышки
в искалеченные рты
 

7

средь ветхих сказок
и небылиц:
всё больше масок
всё меньше лиц

судьба лукава
и жаль до слёз
что жив Варавва
а не Христос

что грешных сирот
в казённый ад
вербует Ирод
влечёт Пилат

слюной безверья
исходят рты
от лицемерья
и клеветы

пыль эпатажа
оваций звон:
купля-продажа
аукцион…

куда деваться?
ночь как тюрьма:
в бега податься?
сойти с ума?

плоды тиранства
уценены:
и нет гражданства
и нет страны

но есть свобода
пером скрипя:
в лице урода
узнать себя

 

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

Евгению Рейну

Снег лез на стенку с самого утра,
Не отказав зиме в посильной лепте,
В припадке бился с пеною у рта,
Как в судорогах бьётся эпилептик.

Ломился в окна, проникал в дома,
В трамваи пассажиром безбилетным…
И в телефонных будках задарма
Названивал небесным абонентам.

Он пеленал Манеж, Охотный ряд,
Вязал Арбат веревкой бельевою…
И без страховки, словно акробат,
Над городом висел вниз головою.

Он был настолько мрачен и суров,
Настолько одинок в своем паденье,
Что в коридорах проходных дворов
Мог без труда сойти за привиденье.

Снег задыхался в выхлопном дыму:
То замирал, то вновь ходил кругами…
Он шел сквозь тьму… и, судя по всему,
Его лицо топтали сапогами.

 

ИСКРА

Затворница и недотрога,
Ответь мне: Зачем? Для чего
Ты искру украла у Бога,
Впотьмах одурачив его?

Скажи: Ну, на что тебе искра?
Неужто в пространствах тщеты
Тебе недостаточно риска –
Быть с каждою тварью на «ты»?

Ты вскоре забудешь о краже,
Считай, что тебе повезло.
А Бог – не заметит пропажи,
Ему и без искры – светло.

1994 г.

 


ПОЭТ

Н. Е. Штемпель

О чем-то бескорыстно сожалея,
Перечеркнув написанный сонет,
Склоняется над томом Апулея
В опале находящийся поэт.

И, размышленья сопрягая былью,
Листает он сожженную тетрадь,
Сложив свои невидимые крылья,
Как ангел, разучившийся летать.

1984 г.

 

СТРЕКОЗА

Зачем летишь ты за
Пределы лета?..
Что скажешь, Стрекоза,
В ответ на это?

Зачем ты так спешишь
В тот мир, в котором –
Лишь только гладь да тишь,
Как мышь по норам?

Ты прожигаешь дни –
Пустоголова –
Судьбе твоей сродни
Мораль Крылова.

Попробуй, Стрекоза,
Пропеть хоть ноту,
Коль смерть катит в глаза,
Прервав длинноту

Той скуки, где в пыли
Полей знакомых –
Лишь мухи да шмели
Из насекомых.

Попробуй, попляши! –
Когда на свете –
Лишь выжимки души,
И те – по смете.

Но в поисках тепла,
Сквозь клочья дыма,
Вибрируют крыла
Неудержимо.

Воздушные слои
Пронзая плавно,
Ты – смесь Распятья и
Аэроплана.

Ты – словно тень креста,
Сцепленье скрепок,
С Литейного моста
Детальный слепок…

Бесцветен и белёс:
От черт до линий
Твой облик…, из стрекоз –
Ты стрекозиней.

Задев двойным крылом
Дверную ручку,
Ты рвешься напролом
В проем… Трясучку,

Как мелкое зерно,
Просыпав в блюдце…,
Чтоб выпорхнуть в окно
И не вернуться.

1996 г.

 

ПОД СОСНАМИ

мы любили под соснами,
которые обычно вместе с берёзами…

мы любили под соснами,
мысленно раздевая друг друга на холодном ветру…

наши уши заливала воском февральская тишина –
глухая, как Бетховен…

сдвоенные иголки в виде буквы Л падали под ноги,
и это означало, что сосны обо всем знали –
безмолвные свидетели!

– а каких деревьев здесь больше – берез или сосен? –
с любопытством спрашивала ты
– берез… – отвечал я, глядя в вечереющую даль
– почему?
– а потому что березы быстрее растут…

я хотел сказать ещё что-то,
но побоялся, что скажу не то, что…
и этим всё испорчу

…а между тем, зимние березы были похожи на занозы,
торчащие из мерзлой земли,
поэтому мы любили под соснами…

я навсегда запомнил эту короткую встречу –
зимой в Переделкине:
как мы шли нараспашку по какой-то заснеженной улице
(не то Павленко, не то Довженко…),
читали стихи на ходу,
кусками глотая морозный игольчатый воздух…

и как потом я провожал тебя на пригородную станцию
по дороге, ведущей через мост, мимо кладбища,
где местами снег – вылитый негр

…в моих жилах застывала кровь,
когда ты растворялась в полуосвещенном вагоне электрички,
которая уносила тебя с бешеной скоростью в неизвестность
и – в конце концов – загоняла в тупик

больше мы не встречались
жизнь каждого из нас длилась самостоятельно
в своем привычном темпе

от нашей любви осталась лишь засохшая Л
сдвоенная сосновая иголка,
чудом уцелевшая между страницами

…да ещё тот крохотный уголок Вселенной
под соснами,
куда я возвращаюсь ежегодно
в конце февраля
как преступник на место преступления

1995 г.

 

 

БЕССОННИЦА

Кащенко спятил на почве сна:
Спит распятый у телеящика.
В спячку впала даже стена
Психбольницы имени Спященко.

Сплю…, вдруг слышу за дверью храп,
Сплюнул, бред отсылая к пращурам:
То санитар – здоровенный шкап –
Входит в палату двуногим Спящуром.

Сны слонами по коридорам
Шепчут с мухами в унисон:
«Спите, списки больных, которым
Завтра снова – электросон.

Спите, старые суперстары,
У снотворного на цепи,
Шизокрылые санитары –
Принял спирта грамм сто – и спи!

Спите все, кому ночь – не спица,
Не иголочка в сене сна,
А для тех, кому вновь не спится –
Есть Матросская Тишина».

1993 г.

 

ЛЮДИ И РЫБЫ

Рыбы – рабы западни.
Даже в угаре ума
Немы не мы, а они
В дебрях аквариума.

Плавают в глубине,
Водят хвостом по стеклу:
То от стены – к стене,
То от угла – к углу…

Люди на рыб похожи:
Так же глаза пусты,
Так же надменны рожи
И ни одной черты…

Люди бывают жалкими.
Рыбы на вид слабы:
Воздух хватают жабрами,
Бьются в руках судьбы…

Крупных – ловят сетями
Любители рыбных блюд,
Давятся их костями,
Кашляют и плюют…

Рыбы – молчать умеют.
Люди – молоть чепуху.
Только людей не греют
Шубы на рыбьем меху.

Люди и рыбы люты –
Холоден каждый изгиб…
Я убежден, что люди
Произошли от рыб.

1995 г.

 

ПОЕЗД

Стонут устало суставы
Транспортного состава,
Поезд «Москва-Хабаровск» –
Мой транзитный приют,
В сплаве теней и красок
Тонет ночная застава,
И фонари вокзала
Прямо к глазам плывут.

Тает пасьянс краплёный,
Гаснет порыв азартный,
Люди куда-то едут
В холод и в снегопад,
И, оглашая храпом,
Затхлый вагон плацкартный,
Спят на белье казённом,
На чемоданах спят.

Поезд гремит на стыках –
Помесь соитья с танцем,
Посвист дыханий диких
Окна бросает в пот,
Мимо платформ дощатых,
Мимо пустынных станций,
Поезд «Москва-Хабаровск»
Двигается вперёд.

И, разбросав повсюду,
Стук колёс непрестанный,
Скуку в безлюдный тамбур
Гонит из сердца прочь:
Поезд мой пассажирский,
Дом мой непостоянный,
Будто цыганский табор,
С криком, летящий в ночь.

Вырванные страницы
Память перелистала:
С полки рука свисает,
Ставит стакан на стол:
Стонут устало суставы
Транспортного состава,
С хрустом, сгибая поезд,
Как позвоночный столб.
 

 

МЫСЛЬ

В монастыре, чья пустошь мглиста,
По нимбу, как по кольцевой,
Со скоростью мотоциклиста
Несётся мысль над головой.

Она незрима и невнятна
На фоне выцветших теней,
Но я стремлюсь безрезультатно
Сосредоточиться на ней.

Скользит она, взирая косо,
На всё, чем ей привычно быть,
И я бросаюсь под колеса,
Чтоб эту мысль остановить.

Она же мчится, словно в цирке,
Под небом собственного Я
На двухколесном мотоцикле
Метафоры и бытия.

1987 г.

 

МЕТАМОРФОЗЫ

как дерево корнями в твердь земную
а кроною своей в небесный свод –
вот так и я всем существом врастаю
в обжитый и вполне реальный мир
но вопреки законам естества
я – сам себя утратив –
в одночасье
перенимаю все приметы мира:
все тонкости характера его
все качества
наклонности
привычки
которые лишь свойственны ему
и до того я становлюсь похожим
на этот мир чужой и многоликий
что трудно отличить:
где – Я
где – ОН
и – наконец – отбросив оболочку…
личину… размалёванную маску…
душа моя опять приобретает
такие колоссальные размеры
что сразу мир становится
так тесен
так хаотичен
так аляповат
и на какой-то миг его объём
свободно помещается в моём
мир замирает обернувшись
МНОЙ
я замираю обернувшись
МИРОМ
и мириады мыслей и предчувствий
сливаются в одно большое
НЕЧТО
обрушиваясь тяжестью железной
на дно глазное (отцепись, мигрень!)
и складки губ кривятся обречённо
и каждая черта лица и нос
потерянный владельцем наблюдает
как умирает лозунг:
МЫ ЗА МИР!

но мир-то изменяется на время
а умираем в результате мы…

подробно вспоминая мир вчерашний
я познаю сегодняшний и это
сулит мне маломальскую возможность –
услышать голос завтрашнего мира

и ежедневно миром становясь –
я чувствую
как крепнет наша связь

1982 г

 

СКАЛЬПЕЛЬ
 

 

МОЛЧАНИЕ

речь начиналась с капель
с реплик взималась дань
смысла незримый скальпель
препарировал ткань

раз! – по расхожим фразам
рез! – по запястьям чувств
душу насиловал разум
общим понятьям чужд

и с каждым словом резче
речь становилась – но
толку от этой речи
не было всё равно

речь как рука немела
речь как река неслась
справа и вновь налево
с руслом, утратив связь

только обет молчанья
смог в начале пути
Слово – от измельчанья
и болтовни спасти

1989 г.

 

ГЛАСНЫЕ

вместо фамилии имени прочества
вместо всего
лишь округлившееся одиночество:
О!

не с кем баюкаться…, не с кем аукаться…
и наяву
шумным туннелем сужается улица:
У!

утренний ветер дымящимся штапелем
глушит слова
будто бы в рот металлическим шпателем:
А!

что это: крайняя степень бессилия?
происк молвы?
ыли ызлишек ыкотной ыдиллии?
Ы!

если бы зиждилось время поэтово
лишь на вранье –
было б ей-богу им всем не до етого:
Е

вечером на Павелецкой у Юзефа
в пьяном раю
любочки рюсские юбочки юзкие:
Ю!

тот СКВ заработал в Амэрике
этот – в Москвэ
а у меня западает на «Эрике»:
Э!

Я надо мной на веревке качается
словно бельё
вслух возмущается и получается:
Ё!

но в крутизне переулка московского
блеф забытья
не отвоюет у В. Маяковского:
Я!

 

СОГЛАСНЫЕ

он ждал её у памятника П
она – Ж не пришла к нему на С
он невзначай подумал: ну и Б!
и к этой Д утратил интерес

он в М спустился и в набитом В
до Р добрался на одной ноге
средь М и Ж он был как Ц в траве
где каждый фарцевал каким-то Г

укутав Н в колючее кашне
он дозвониться в К не мог никак
и выругавшись: ЁКЛМН! –
внезапно Т он бросил на рычаг

от снежных Х он весь был как в трухе
и Ш налив у Юзефа в кафе
он чувствовал себя настолько Х
что вся ГБ была ему до Ф

1992 г.

 

АНТИ-МЫ

земное ЗДЕСЬ – в потёмках поределых
сквозное ТАМ – крадётся по земле –
душа же обитает в тех пределах
где только МЫ в единственном числе

Я – мыкается в муках озверелых
ТЫ – тыркается мухой на стекле –
душа же обитает в тех пределах
где только МЫ в единственном числе

СЕЙЧАС – грустит о чувствах скороспелых
ПОТОМ – руками тянется к золе –
душа же обитает в тех пределах
где только МЫ в единственном числе

в окне – пробел – но дело не в пробелах:
лимит луны от лени на нуле –
душа же обитает в тех пределах
где только МЫ в единственном числе

частицы отрекаются от целых
и тело тяжелеет на игле –
душа же обитает в тех пределах
где только МЫ в единственном числе

1993 г.

 

ИЗ РЯДА ВОН

Я был прозрачный СКВОЗЬ
и безотказный ЧЕРЕЗ
но раскроил мне череп
недружелюбный ВРОЗЬ

судьбу мою рубя
ОН взвесил ЗА и ПРОТИВ
чтоб Я в лохмотьях плоти
не вышел из СЕБЯ

и чтоб нигде никто
меня не видел ВОЗЛЕ
ОН перекрыл мне ПОСЛЕ
ещё задолго ДО

но даже в западне
где линия пунктирна
Я на команду СМИРНО!
всегда старался НЕ

всегда из ряда вон
всегда держался ВОЛЬНО
хоть разрывали войны
МЕНЯ на Я и ОН

1993 г.

 

ПАУЗА

гармония рождается из хаоса:
между словами затесалась пауза
и в густоте иного вещества
утратили значение слова

плотней чем воздух и длинней чем Яуза
исчадье МХАТа – чеховская пауза
есть спазмы слов и смысла закрома
но в паузе – Поэзия сама

и если юность – алый призрак паруса
то смерть и старость – безусловно – пауза
не затянулся б только их постой
чтоб пауза не стала пустотой

1995 г.

 

МЕСТОИМЕНИЯ

однажды
на излёте дня
МНЕ Я представил не МЕНЯ

един –
среди имён и мест
Я – нёс звезду
а ОН – свой крест

Я был
чрезмерно удивлен
что МНОЮ
оказался ОН

ОН не узнал МЕНЯ
увы –
и обратился к Я
на ВЫ

и немотой наполнив рты
словно тягучею слюной
Я перешел со МНОЙ на ТЫ
ОН продолжал на ВЫ со МНОЙ

пока подошвами скрипя
не замечая ничего
ОН выходил не из СЕБЯ
Я выходил не из НЕГО

но Я не подал
знак ЕМУ
и МЫ ушли по одному

заполнив мёртвой тишиной
пространство:
между Я и МНОЙ

1993 г.

 

О ВКУСАХ НЕ СПОРЯТ

из цитрусовых – нравится Лимонов
из молодых – лишь Холин да Сапгир
а всяких мудозвонов-эпигонов
хоть пруд пруди – они стары как мир

из классиков – Григорьев и Некрасов
из футуристов – Сатуновский Ян
а рифмоплёты наивысших классов
имеют свой клонированный клан

какая б нас среда ни окружала
останутся, как метки на белье:
из всех японцев – только Окуджава
а из евреев – Евтушенко Е

 

ТЫ

ты расчесываешь ЛОВОСЫ
красишь честные ЛГАЗА
за спиной расправив ЛОПОСТИ
словно РКЫЛЬЯ ТРЕСКОЗА

и летишь – ТЕЛИШЬ над РОГОДОМ
ЖЕННО ЛОГОВУ склоня
беспощадным САДКИМ роботом
убивающим меня

 

БЕЗ

От любви остался только мягкий знак,
От надежды – рваные одежды…,
Если верить не во что,
То можно – просто так:
Без любви
Без веры
Без надежды

Обветшало тело,
Выдохлась душа,
Муза оказалась старомодной…,
От души осталась только буква Ш
Что шипит змеею подколодной

Можно А сказать не говоря про Б
И – спасая собственную шкуру –
Плакать о судьбе,
Думать о себе,
Влезть без мыла даже в префектуру…

Самоустраниться от житейских драм,
Сутенёром, выстроив девичник…,
Не властитель дум,
Не содержатель дам:
Чистоплюй,
Альфонс,
Единоличник…

Зная тишь да гладь да божью благодать,
Хату с краю, вспомнив между делом…,
Чувствам и частицам никогда не стать
Без души – одним единым целым.

 

EGO

немало сменил я имён и мест
и женщин в гульбе земной
они на мне поставили крест
оставив меня со мной

я в каждую встречную был влюблён
из кожи лез как змея
меня за глаза называли: ОН
для них ведь: что ОН… что Я

хоть бабочка-глупость всегда в цене
и пальцы мои в пыльце
я не позволял никому обо мне
говорить в третьем лице

в минуты безденежья и тщеты
я был объектом молвы
с утробным мычаньем сквозь зубы: ТЫ!
ко мне обращались ВЫ

и все ковырялись в моей судьбе
быть мною умел любой
но я предпочёл – из любви к себе –
остаться самим собой

1995 г.


 

ПАМЯТИ  НИКОЛАЯ  ГЛАЗКОВА

Пусть ветер носит, а собака лает,
Пусть Бог не выдаст, а свинья не съест…,
Средь всяких Мирликийских Николаев,
Поэт Глазков в литературе есть.

Теперь любой высокомерный шкодник
Его стихами сотрясает зал,
Но Николай – великий неугодник –
Негодникам в угоду не писал.

Он предсказал судьбу свою с экрана,
Не ради, не во имя и не для…,
Его взяла в объятья слишком рано
Холодная и мокрая земля.

Неправильность, как проявленье силы,
Он выделял из множества манер,
Когда он применял такие стили –
Зашкаливал в ладони силомер.

Он был не чужд чудачества людского,
И сам чудил, а кто не без греха…
Не стихотворцем помню я Глазкова,
А Чудотворцем русского стиха.
 

 

ВСЁ НЕ ПРОСТО ТАК

Памяти Генриха Сапгира

не просто всё сказать так просто
вот просто взять и всё сказать
особенно сказать не просто
когда всё просто так сказать

сказать всё просто так не просто
не просто так – а всё сказать
но если всё сказать не просто:
тут и не знаю что сказать

всё так сказать – совсем не просто –
но так и тянет всё сказать
не важно – просто иль не просто
лишь бы сказать сказать сказать

а что сказать – когда всё просто?
ну просто – нечего сказать
но всё сказать довольно просто
когда имеешь: что сказать


 

ГРОБ-АРТ

Вадиму Сидуру

В прямом родстве с железною тоской
Скульптуры вырастали, как грибы,
Когда в полуподвальной мастерской
Художник конструировал гробы.

Натурщицы краснели от стыда.
Но, не стесняясь собственных страстей,
В гробах совокуплялись без труда –
Обломки металлических частей.

В таких гробах воскрес бы даже труп –
Приап, висящий головою вниз:
Ведь выступы водопроводных труб
Влагали в нас свой генитальный смысл.

Гробы Сидура – не для мертвых тел,
А для живой и чувственной души,
Которая топтала беспредел
Рутины, архаичности и лжи.

Не зря художник примерял судьбу
К свободным формам скорби и скобы…,
А все издержки видел он в гробу…
И это были лучшие гробы.

1997 г.

 

ГЕОМЕТРИЯ ЗАПАДНИ

Памяти Марлена Шпиндлера

Жил в Подмосковье супрематист,
Авангардист, алкоголик,
Хоть не Малевич, и не Матисс:
Крест,
Квадрат,
Треугольник.

Он до глубин докопаться мог,
Даже садясь на мель,
Хоть не Пикассо и не Ван Гог,
И не Лисицкий Эль…

Был неудачлив, незнаменит,
Как нерадивый школьник,
Изображал беспредметный быт:
Крест,
Квадрат,
Треугольник.

Работник МОСХа пришёл как-то раз,
Взглянул и сказал: «Мазня!»
Он врезал ему совком между глаз,
Обидой себя казня.

Признанья порою крестам сродни
На протокольных листах,
Ведь вся геометрия западни
Содержится в этих крестах.

Когда прилепил салфетку медбрат,
На рану надбровной дуги,
Смешались
Крест,
Треугольник,
Квадрат…,
И превратились в круги.

Художник же стал обитателем тех
Не столь отдалённых мест,
Где небо в клетку – одно на всех:
Квадрат,
Треугольник,
Крест.
 

 

СОН

Льву Кропивницкому

обломки выбитых зубов –
руины Карфагена
лежебоки облака
море чаек и песка
под облаткою заката
чья желтая пена
наплывала на пляж
но
мне было неважно
было безразлично мне
где я нахожусь:
в каком измерении…
в каком качестве…
в какой стране…
наяву ли?..
во сне?..
в Израиле?..
или
в Мекке?..

события и мысли
на вешалке подсознанья висли
пронумерованными жетонами
и
словно годовые кольца срубленных деревьев
множились в тюремных коридорах памяти:
обручи на тонких талиях циркачек…
спасательные круги в руках утопающих…

вдруг! –
белым всполохом сна
среди
волн бегущих наперерез –
голубь выпорхнул из груди
и в закатном дыму исчез…
о кадык Арарата
ковчег споткнулся…
мне стало страшно
и я проснулся

 


ЛАБИРИНТ

прежде чем уснуть
он брал её
с собой
в головокружительное путешествие по лабиринту
их тела пересекались в одной точке как оси координат
потому что
он любил – вертикально
а она – горизонтально
дрожа от нетерпения
он врывался в разбитое окно футбольным мячом живота
велосипедными спицами дождя
дождем велосипедных спиц
(истекая)
ломился в открытую дверь:
каждым членом своей души
каждой душой своего члена
(проникая всё глубже)
было больно
и ей казалось
что она
(спотыкаясь и падая)
убегает от него по
винтовой лестнице:
вверх – вниз!
вверх – вниз!
вверх – вниз!
а он – минотавром – бежит (задыхаясь) за ней
но
не может догнать –
нога застревает в пододеяльнике
песком Палестины хрустит простыня
подушка кошкой возле лодыжки
вздох:
подожди! –
выдох:
не торопись! –
руки – уже
ноги – шире
пульс – чаще
рот – ближе
возьми – ну же!
ещё глубже!
СТОП!
ты уже? –
больше всего она боялась
что
он вернётся обратно раньше
бросив её отстающее тело
на полдороге
на произвол судьбы
на ступенях невидимых лестниц

 

 

РАЗБОЙ

Зима. Дорога. Скатерть с бахромой.
Я полон дум. Мне хочется…

Вдруг за спиною – снайперская прыть:
– Братишка, не найдется…

Вполоборота я им говорю
– Ребята, извините…

– Тогда сымай котлы, да поскорей!
– Гляди сюда, да он никак…

– Нет, не пархач…
– А шляпа, борода…
– А на груди Давидова…

– Как воробей скукожился, дрожит…
– А ну-ка, раскошеливайся…,

– Витёк, а он с обрезом, али без?
– Давай посмотрим на его …

Я сдал бы их, обиду затая,
Но, как назло, не помню ни …

Едва успел подумать: «Ну и ночь!
Людей вокруг – и некому …»

Так полчаса с разбитой головой
Я весь в крови лежал на …

И слышал сквозь стихающую боль:
«Вот до чего доводит …»

1993 г.

 

МЕЧТАТЕЛЬ

дали бы мне
я бы тогда
сделал такой
что никому:

ни референту
ни депутату
ни президенту
ни адвокату…

только – однако
хочется очень
то есть не очень
даже ничуть

но – между прочим –
ВСЁ ещё можно
если подумать
из НИЧЕГО

 

* * *

Устал я быть частицей в целом
И врать доверчивым врачам,
Что я живу в разладе с телом,
Что вижу красное на белом
И просыпаюсь по ночам.

И я решил: «С меня довольно!» –
Но в этот миг из тьмы теней
Вошло физическое Больно,
Чтоб сделать мне еще больней.

Взбесился я: «Что за шутиха!»
Разбил оконное стекло,
Но Тишина сказала: Тихо!.. –
И стало тихо и светло.

Привыкший к боли неизменной,
Я понял с ней наедине,
Что я один во всей вселенной
И вся вселенная во мне.

С тех пор я стал к себе пристрастней,
И захотелось без вранья –
Не только точкой быть в пространстве –
Пространством в точке бытия.

1995 г.

 

СТРАННЫЕ ЛЮДИ

…и живут же люди –
друг друга за нос водят
в поддавки играют
и
очки втирают
вертикально –
Л
Ю
Б
Я
Т

вертикально
Х
О
Д
Я
Т

а горизонтально –
СПЯТ
и
УМИРАЮТ

1992 г.

 

СЕМИДЕСЯТЫЕ

в годы когда Бре
хмурил дрему бро
я за своё кре
мог схлопотать сро

но не страшась за
в сточных волнах вна
я выходил за
и посылал на

я говорил про
изобретал бры
были мои стро
будто хвосты кры

я излагал кре
в рдцах оставлял вмя
но ни один ре
не издавал мя

в красной своей не
в изме крутых взгод
был я всегда вне
и никогда под

1991 г.

 

ЗВУК

тишь
юг
лишь
звук
дом
снят
в нём
спят:
стол
Фет
пол
плед
нимб
ночь
сын
дочь
дверь
в сад
тень
над
ним
мной
дым
зной
кровь
вдруг
вновь
звук
наг
тих
как
стих

 

АЛКОГОЛИК

на снегу валялся АЛ
матюгался и блевал

этот в сиську пьяный КО
посылал всех далеко

а кругом народ глаго:
у него разбита ГО

рявкнул мент: вставай мужик!
а в ответ услышал: ИК

и свернувшись будто нолик
ЛИК утратил АЛКОГОЛИК

и остался от него
только запах АЛКОГО

1992 г.

 

ЧЕЛОВЕК

человек
без ЧЕЛА
вместо ВЕК
лишь зола

прожил век
улетел:
ЧЕЛОВЕК
ВЕКОЧЕЛ

1991 г.

 

ЦИФРЫ

на 6 вие цифр
о 100 чертело
со 3 свой шифр
с рас 5 ого тела

не верь г 1 ам
с вну 3 свинцом
в 7 е будь – сыном
в стране – жильцом

разбей скрижали
сожги псалмы
в пу 100 м по 2 ле
своей тюрьмы

1992 г.

 

ВЕЧЕР В ЧРЕВЕ

ревмя ревя
живу и вижу
веря
что мне не стад ярмо даст это время
не гроб, не горб
не розгу, не грозу
и не золу в ведре
не раны в древе
не нары и не мытарства тюрьмы…

а вечер в чреве моря и лозу
ветра в траве затянутые в узел
да шар луны –
в небесной лузе

 

ПИЛАТ

плати, Пилат, плати! –
за каждый свой каприз
за каждый свой приказ
за следственную прыть
за то, что ты не спас
от фарисейских лис
того, кто в силах был
не вторить, а творить…

плати, Пилат, плати! –
за праведную ложь
за темные плоды
своих недобрых дел
ты жизнь не признавал
Отца не ставил в грош
не верил в Дух Святой
и Сына не хотел

плати, Пилат, плати! –
ты не жалел солдат
ты посылал на крест
желая сбить с пути
тебя за все грехи
расплата ждет, Пилат!
за все! за все! за все!
плати, Пилат, плати…

1994 г.

 

СЛАДКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

я ел оранжевый омлет
и плюшки следом
мне было ровно … надцать лет
однажды
ЛЕТОМЛЕТОМЛЕТОМЛЕТОМЛЕТОМЛЕТОМЛЕТОМЛЕТ

но корм как видно не в коня –
ворчала бабка
кабаньим глазом на меня
косила
БАНКАБАНКАБАНКАБАНКАБАНКАБАНКАБАНКАБАН

крамольных мыслей в голове
желтела цедра
и я валялся на траве
под пенье
ВЕТРАВЕТРАВТЕРАВЕТРАВЕТРАВЕТРАВЕТРАВЕТРАВЕ

но чья-то правая рука
с копьём на пару
мне предвещала свысока
земную
КАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКАРУКА

1993 г.

 

ОБЛАКА

взирая на мир свысока –
по небу плывут облака:
перистые… кучевые…
одно – расточает пар
другое – словно швейцар
подсчитывает чаевые…

одно – словно спальный мешок
другое – зубной порошок
а третье – куполом зонта
раскрылось над головой
и скрылось в пыли голубой
за линией горизонта

плывут облака… они –
бесформенностью сродни
обломкам сооруженья
как легкие неба… как
победы облезлый флаг
приподнятый до сраженья

их облик – нелеп и крут
а скорбный сизифов труд
не знает ни средств, ни цели…
средь контуров и теней
бесспорно – они смешней,
чем статуи Церетели…

плывут облака в тиши,
как смятые чертежи
безжалостными руками…
из тьмы извлекают свет…,
но плыть – мне резона нет
за этими облаками

 

ТРИ ШАРА

в новом Манеже – в порядке пиара –
в жизни реальной и однообразной
сблизились три символических шара:
БЕЛЫЙ
ЧЕРНЫЙ
КРАСНЫЙ


белый шар – был действительно кругл
и чтоб подражал он судьбе своей жалкой –
его не раз загоняли в угол
ради игры – бильярдною палкой

катался он по зеленому лугу
стола – непричастный ни к фарсу, ни к драме –
мечтая попасть исключительно в лузу
при столкновеньи с другими шарами

красный шар – был прекрасный, но скучный
даже не шар – а шарик воздушный
воздуха… счастья… там было в избытке,
но под пронзительный детский визг:
шарик на нитке…
шарик на нитке…
мог летать только сверху вниз…

черный шар был навек обреченный:
трястись…
вращаться…
ходить кругами…
вся сущность его мне казалась черной
едва различимою под ногами

на нём творились сплошные кошмары:
то наводнения…
то пожары…
и каждый взрыв угрожал войной
чтоб уничтожить любой ценой…

теперь здесь новые председатели:
спикеры-чмокеры-предприниматели…
хрусталь – баккара
гарнитур – либерти
а в камерах сердца – шаром покати

перекроили…
перелопатили…
законопатили новизной…
всё перекрасили к чёртовой матери –
квадрат небесный
и
шар земной

 

 

ЛИНИЯ

 

 

ЧЁРНЫЙ СНЕГ

Александру Немировскому

Снег лежит – обветренный слегка…,
Растворимый, пористый почти…
За неделю белые снега
В слякоть превратились на пути.

Но бывает снег совсем иной:
Валит с ног и снова рвётся за –
Пахнет смертью, кровью и войной…,
Словно бинт сползает на глаза.

Словно smoke летит со всех сторон,
Ледяными крошками соря…,
Стаями испуганных ворон
Над железной клеткой декабря.

Облаков блестящая фольга
Не сулит ни счастья, ни чудес…,
Что ни день – то черные снега
Траурной процессией с небес.

Пусть я лучше буду, глух и слеп,
Обречённый странствовать в толпе,
Если, вместо жизни – чёрный снег –
На рассвете выпадет тебе.

 

СВЕЧА НА СКВОЗНЯКЕ

Памяти Алексея Дидурова

О гибели свечи не может быть и речи,
Зажжённая в ночи – горит моя свеча,
Оттенком на её оплавленные плечи
Ложится силуэт скрипичного ключа.

Вибрирует огонь, меняет форму пламя,
Чей язычок-зрачок следит невдалеке
За теми, кто мечтал взять голыми руками:
Свечу на сквозняке!

На первый взгляд она – невзрачна и неброска,
Но стоит лишь на миг ей в душу заглянуть,
Как пробежит слеза горячей каплей воска,
Слепым кротам во тьме указывая путь.

Без ветра, без огня она всегда несчастна,
Погасшая свеча – что знает о судьбе?
Ещё страшнее смерть в подсвечнике мещанском –
Остолбенев, торчишь: ни людям, ни себе…

Но убывает свет, врач руки умывает,
И каждый звук навзрыд читается с листа,
Пока она горит – никто не умирает,
Погаснет – и для всех наступит темнота.

Свеча на сквозняке, увы, недолговечна,
Неважно, чьей она поставлена рукой,
Но пусть она горит – светла и человечна,
Во здравие живых, а не за упокой!

2006, 2009 г.

 

В НОЧНОЙ ГОСТИНИЦЕ

Под шум дождя в ночном окне,
С самим собой наедине,
Я спал в казённой тишине
Чужого дома,
И на хрустящей простыне
Та тишина казалась мне
Авиалайнером на дне
Аэродрома.


Я был настолько погружён
В свой полуобморочный сон,
Что не почувствовал, как он
Путём окольным
Ко мне проник сквозь шелест крон,
И окружил со всех сторон,
Как будто колокольный звон
На колокольне.

Он мне долдонил: «Не лукавь!
Пока не поздно – всё исправь!» –
Я умолял его: «Оставь
Свою заботу…
У дураков упрямый нрав,
Не разобрав: где сон, где явь…,
Они асфальт минуют вплавь,
Не то, что воду».

Я пробудился только днём,
Когда сквозняк ворвался в дом,
Перевернул его вверх дном
И без запрета
Исчез в прихожей…, а потом
Я сознавал ещё с трудом:
На этом я или на том
Участке света.

1991 г.

 

ЛИРИЧЕСКАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ №3

Предрассветным туманом и сыростью вдоволь насытившись,
Под дождём цепенели балконы, качели и лавочки,
И к торшерам деревьев всю ночь, подгребая на цыпочках,
Ветер листья вывинчивал, будто включённые лампочки.

Он в дома проникал, голосами скуля небывалыми,
Он срывал с меня шляпу, взъерошив вихрастые волосы,
И ковром-самолётом рулил над кривыми бульварами,
Чья свинцовая серость свежа, как газетные полосы.

Он шмонал всё вокруг… Он скупал, невзирая на стоимость,
Бижутерию лета…, истерзанный просьбами дамскими…,
И слезилась во мгле фонарей непристойная сдвоенность –
Близнецами сиамскими.

 

КУХОННЫЙ РОМАНС

Скрипят распахнутые створки,
И прячутся от сквозняка:
Четыре газовых конфорки,
Четыре синих мотылька.

От этих маленьких, но сильных
Крылатых отпрысков огня,
Четыре песни тёмно-синих
Цветут в сознаньи у меня.

Их звуки трепетны и мелки,
И неразборчивы слова:
Четыре газовых горелки,
Четыре синих божества.

Они сулят мне состраданье
В комфорте кухонной глуши:
Четыре синих мирозданья,
Четыре пламенных души.

Погашен свет в ночной квартире,
И ходит кругом голова,
Когда порхают все четыре
Газообразных существа.

1990 г.

 

ЛИСТОПАД В СОКОЛЬНИКАХ

По следам листопада
Я иду не спеша,
От такого распада
Каменеет душа.

Листья с язвами схожи,
В предзакатной пыли,
На морщинистой коже
Почерневшей земли.

Я с землёй, как ни странно,
Ничего не делю:
Наступаю на раны,
На мозоли давлю…

Ветер пряжи навертит,
Дождь навяжет узлов,
Я немало на ветер
Бросил мыслей и слов.

Разбазарил от лени
Столько лет и минут,
И Большая Оленья –
Мой последний приют.

Но теперь даже возглас
Тронет сердце едва,
И чем призрачней воздух,
Тем прозрачней слова.

Осень листьями плачет,
Рубит головы с плеч…,
И молчанием платит,
За свободную речь.

Меж пространством и телом
Не осталось границ,
Всё срастается в целом,
Кроме этих частиц.

 

МАРК ШАГАЛ

Париж и Витебск. Витебск и Париж.
Молочник, бакалейщик, парикмахер,
Слепой скрипач и продавец газет…
Провинция…, и над хребтами крыш
Крылом мольберта вспарывает мастер
Ткань тех цветов, которых в спектре нет.

Вот Бэла – её волосы темны,
Вот Вава – у неё лицо такое,
Как будто тайну знает лишь она…
И нет ни осужденья, ни вины,
А лишь сознанье счастья и покоя,
И сад в проёме дачного окна.

Влюблённые… Прогулка… Облака…
Необратима времени утечка,
Но даже там, от родины вдали,
Не покидают душу старика:
Типичный быт еврейского местечка
И мятный запах витебской земли.

Рождение ребенка – ноги врозь,
И кровь последа, и всего, что после…
Суббота… Фиш на праздничном столе…
И только два предлога – за и сквозь,
Где малорослый Вифлеемский ослик
С ундиною сливается во мгле.

Живописуя пыль чужих камней,
Печаль поэта не была напрасной,
Он миновал удары вышибал…
И на исходе лет своих и дней
Плыл облаком над Францией прекрасной
Библейский небожитель – Марк Шагал.

1986 г.

 

БАБЬЕ ЛЕТО

В Подмосковье бабье лето,
А в глуши:
Ни ответа, ни привета,
Ни души…

Дождь ладонью гладит стёкла,
Как во сне,
Даже штора вся промокла
На окне.

Горький воздух… Сладкий чай…
На кухне тьма…
Так ведь можно невзначай
Сойти с ума…

Тихий омут дачных комнат,
Дым и чад…
Что-то знают, что-то помнят,
Но молчат.

Лишь часы выводят чётко:
Тик, да так,
Безотчётно отчеканивая
Шаг.

Шорох двери… Скрип калитки…
А в саду –
Хруст раздавленной улитки
На ходу…

Но скрывает непогода
От меня:
Место жизни, время года,
Образ дня…

И смотрю я на закатное
Окно,
Как на мутное, квадратное
Пятно.

1989 г.

 

ЛЫЖНЯ

Кусты, подстриженные куцо,
Кресты обледенелых троп.
А мимо – лыжники несутся
И тычут палками в сугроб.

Я сам себе кажусь пижоном,
Упавшим в мокрую труху,
В спортивной куртке с капюшоном
На синтетическом меху.

А впереди – окно коттеджа,
Каскад казенной мишуры,
Но тяжела моя одежда
От пота, снега и жары…

И с каждым шагом солнце ближе,
Покуда с бодростью былой
Скользят рассохшиеся лыжи,
И пахнут мазью и смолой,

И так щедры подарки Бога,
Так ярок свет на склоне дня…
Но вдруг – кончается дорога,
И обрывается лыжня…

Щекочет ноздри запах «Кента»,
И на безлюдном берегу –
Лежит, потерянная кем-то,
Чужая варежка в снегу.

1995 г.

 

МОНОЛОГ АСФАЛЬТА

Я – асфальт раскалённый…, от зноя и пыли
Деформирован я, и в полуденном гаме
Разутюжен колёсами автомобилей,
Приплюсован к земле паровыми катками.

Я – асфальтовый призрак, я – серый на сером,
Моя мёртвая жизнь – городская волчица –
Приучила меня к пуританским манерам,
Но из каждой расщелины зелень сочится.

Я – асфальт, чьё, дождями изрытое тело,
Как суровый наждак в трехвокзальной толпище,
Где стальные заточки штампует умело
Искромётное солнце – небесный точильщик.

Меня клал гастарбайтер в оранжевой куртке,
Я – асфальт, почерневший от дней непогожих,
На который плюют и бросают окурки –
Пузырящийся пласт под ногами прохожих.

Я – асфальт… Я спрессован, распят, утрамбован…,
И фатальную быль, превратив в небылицу,
Я к примятой земле Прометеем прикован:
Неужели всё это до смерти продлится?

2006

 

ДЕЛЬФИН

Дельфин лежит на берегу.
Эксперты, примените санкции…,
Я дозвониться не могу
До карадагской биостанции.

Он умер в море…, и волна
Его к утру на берег вынесла…
В Крыму холодная весна,
И всюду чувствуется примесь зла.

Средь адских мук, за кругом круг,
В экологическом кошмаре…
Он никогда не ел из рук,
Не прыгал в затхлом дельфинарии…

Зачем он сблизился с людьми?
Его у Мёртвой бухты видели…,
Ведь ничего взамен любви
Не получил он, кроме гибели.

Судьба ему: то в грудь винтом,
То в горло кость, то в сердце лезвие…
Лишь чайки – более никто –
Над ним рыдают соболезнуя.

Не знал он, раскрутив кураж,
Играя в мяч с нечистой силою,
Что станет коктебельский пляж
Его безводною могилою.

Хоть клином вышибают клин,
Но в сказки верую всё реже я –
Мне часто снится тот дельфин
На черноморском побережье.

1991 г.


 

ГРОЗА В КОКТЕБЕЛЕ

Юрию Ряшенцеву

С каждым годом бесшабашней
Дни становятся…, и ночи
Холодней, чем прежде:
То с грозой затеют шашни,
То рванутся, что есть мочи
От нужды к надежде…


Вновь погода водит за нос,
В небе молния сверкает
И трава измята:
Коктебельская гроза нас
Скрытой камерой снимает –
В целях компромата.


 

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЖИЗНИ

А. Е.

Когда душа сливается с душою,
Когда судьба сливается с судьбою,
Когда река сливается с рекою,
Размыв уступы каменных громад, –
Словно изгои с нищенской сумою,
На миг себя, почувствовав собою,
Из высших сфер свободы и покоя –
Мы к жизни возвращаемся назад.

И вновь берём карандаши и перья,
И матерьял, исполненный доверья,
Сто раз отрежем и сто раз отмерим,
И взвесим и прикинем сотню раз, –
И словно Будда в материнском чреве,
И словно сок в плодоносящем древе,
И словно страсть в неискушённой Еве –
Родство людское шевельнётся в нас.

И покидая мир потусторонний,
Где никогда никто не посторонний,
Мы обретём сознанье и разгоним
Вороньи стаи самых чёрных дней, –
И не беда, что жизнь уже на склоне,
Ведь даже в деревянном балахоне,
Она, подобно шелестящей кроне –
Соприкоснётся с таинством корней.

1986 г.

 

НА СМЕРТЬ ДРУГА

В. Г.

Мы сидим на кухне у окна,
Над столом круглеет тишина,

Ужинаем, курим, пьём вино
С человеком, умершим давно.

Всем вокруг он кажется живым,
Ну, а свет сгущается над ним,

Превращаясь в замкнутую тьму,
И никто не знает – почему.

Над его тяжёлой головой
Машет смерть верёвкой бельевой,

Между нами, проводя черту…,
Я – по эту, он – уже по ту

Роковую сторону судьбы,
Чьи могилы встали на дыбы,

Чьи распятья в воздухе пустом
Вышиты не гладью, а крестом.

Тает снег…, на улице темно…,
С человеком, умершим давно,

Мы молчим, не слыша ничего,
И никто не знает, что его

Нет нигде: ни в небе, ни в воде,
Ни на самом праведном суде,

Ни в тюрьме, ни в морге, ни в раю,
Ни в кругу друзей, ни на краю

Ненасытной прорвы естества,
Отобравшей право на слова.

Я к нему бегу, не чуя ног,
Ну, а он – все двери на замок…

Я звоню ему навеселе,
Ну, а он болтается в петле…

Я взываю: не копи обид,
Но в ответ: ни звука, ни словца,
Будто дал подписку и хранит
Таинство молчанья до конца.


 

* * *

А жизнь моя: то вдох, то выдох…,

Надсадно бронхами хрипя,
Тебя я видел в разных видах,
Но не отвык любить тебя.
Когда же ты в обличье новом
Влетела Золушкой на бал,
На этом празднике суровом
Никто тебя не ожидал.
Пороги славы обивала,
Сопротивлялась, как могла…,
Но быть собой не забывала,
А значит всё-таки, была…
Как подобает одиночке,
Ты миновала все пути,
И, наконец, дошла до точки…,
А дальше – некуда идти…
А дальше – вдох: мороз по коже,
Ночных прогулок торжество…,
И кроме выдоха: «О, Боже!» –
Не остаётся ничего.

1987 г.

 

ПРИВЫЧКА

Люди привыкают ко всему:
К старости, безденежью и к мысли,
Что однажды из реальной жизни
И они уйдут по одному.

Люди научились умирать
До биологической кончины,
Им при тленье внутренней лучины,
Кроме тела – нечего терять.

Люди привыкают жить молчком:
Молча похоронят, соберутся…,
Помолчат…, а после вдрызг напьются,
И никто не вспомнит ни о ком.

Лишь всплакнёт за окнами вода,
Отпоёт за лесом электричка…,
Вместо слёз останется привычка
Провожать друг друга в никуда.

Людям отрешенность не сродни,
Им к толпе не терпится приникнуть,
Ведь к тому, к чему нельзя привыкнуть –
Привыкают запросто они.

Малогабаритную тюрьму,
Захламив излишествами быта,
Даже у разбитого корыта –
Люди привыкают ко всему.


 

МОСКОВСКИЙ ДОЖДЬ


1

На радость…? На беду ли…? –
Мне душу бередя,
Стеклянные ходули
Осеннего дождя

Шныряют по бульварам,
Как стаи саранчи,
Вослед влюблённым парам,
В брезентовой ночи.

На замкнутые люки,
Взирая свысока,
Шагаловские люди
Уходят в облака.

Легко и просветлённо,
В провалах темноты,
Мелькают листья клёна,
Как пёстрые зонты.

Без длительных прелюдий,
На вечные века,
Шагаловские люди
Уходят в облака.

Плывут из сновиденья,
На фоне синевы:
Крылатые растенья…
Майолика травы…

Под ангельские лютни,
Не сняв дождевика,
Шагаловские люди
Уходят в облака.

От Трубной до Тверского
Свирепствует вода…
Москва дождя такого
Не знала никогда.


2

Чашами не испитыми,
Луж пузырится «ФАНТА»,
Дождь ледяными копытами
Бьёт в барабан асфальта.

Вдоль по бульварам пятится,
Свет, расплескав кругом,
Чтоб наступившая пятница
Стала опять четвергом.

Белым обмылком вымысла,
Превозмогая дрожь,
Плоть, как одежда вымокла,
Прежде, чем начался дождь.

У Господа Бога многого
Я не спрошу после смерти…,
Дай лишь дождя длинноногого
С запахом конской шерсти!

 

ЗИМНЯЯ ДАЧА

Вечер. Тарасовка. Зимняя дача.
Снег над терраской кружится во мгле,
И ничего для искусства не знача –
Лепит коллаж на оконном стекле.

Словно вопрос, не дождавшись ответа,
К векам прижалась у всех на виду
Гибкая ветка, скрываясь от ветра,
В опустошённом метелью саду.

В доме, похожем на тонущий крейсер,
Автор «Цусимы» глядит со стены,
Где всё покрыто от книг и до кресел
Пылью беспамятства и старины.

Вдруг в темноте, как в минуты отплытья:
Рукоплескания, слёзы-ручьи…
В окнах напротив опять чаепитье,
Там привиденья гоняют чаи…

Там, над плечами беззвучного плача,
Снег палачом наклонился в тиши:
Вечер. Тарасовка. Зимняя дача.
Росчерк следов и в саду ни души.

 

ЛИНИЯ

Этой ночью меня заклинило,
И в блокноте своём
Начертил я длинную линию,
Чтобы выразить жизни объём.

О таком радикальном уклоне,
Не мечтал карандаш,
Ведь была она, как на ладони…,
Хоть сканируй, и сразу в тираж.

Не Медведицы Ковш, не лилию…,
На бумажном листе
Без линейки обычную линию
Я рукою провёл в темноте.

Может, вспомнили пальцы о ком-то? –
Чёрта с два разберёшь…
Как похож на черту горизонта
Безотчётно возникший чертёж.

И на линию глядя трамвайную,
И на схему метро…,
Гнул всю ночь сокровенную, тайную…,
Получилось – летально, мертво…

И хотя она вдвое уменьшена,
Прямотою дразня,
Словно кардиограмма умершего
Эта линия давит меня.

2007

 

КОКТЕБЕЛЬ

Линия горизонта – развёрнутый угол зренья,
Море грустит о чём-то, но не вернуть былого,
Волны, наполнив шумом спальное помещенье,
Связаны между собою, будто с предлогом слово.

Утром, проснувшись в тесной комнате пансионата,
Первое, что я вижу: берег, отрог Карадага…,
Где перекручен каждый нерв на манер каната,
И облака над морем – скомканная бумага.

А между тем, в Коктебеле царит небывалая осень.
Осыпь…, на самом деле – настоящее лето.
Хамелеон меняет цвет своей кожи…, просинь
Бархатного сезона льётся на Дом Поэта.

Ветер солёные губы с грустью о свитер вытер,
И сообщил, что завтра, дополнительным рейсом
Из Симферополя ночью он улетает в Питер:
Мог бы добраться поездом, но не привык по рельсам.

Вот и настал конец празднеству…, вот и отпуск
Завершён…, но надеюсь, что вновь ко мне возвратится:
Каждый фрагмент пейзажа, каждый детальный отблеск…,
Будто в закрытой книге найденная страница.


 

ЧЁРНЫЕ ЗЁРНА

Н. Е. Штемпель

Слова на губах, словно чёрные зёрна горчат,
Тисками гарроты, сдавив пересохшее горло,
И клювы разинув, как стаи голодных галчат:
То громко кричат, то молчат обречённо и гордо…

На лист А-4 взирают они свысока,
Строку, вовлекая в поток кругового движенья,
И словно пружинки под линзою часовщика –
Свободно меняют значенья, места, положенья…

И тщетно стремясь их кофейную горечь сгустить,
Я в слог запрягаю воловью двужильность размера,
Но сколько ни бьюсь – всё никак не могу совместить
Свой синтаксис вольный с античной волною Гомера.

К извилистым складкам почти обескровленных губ
Слова прикасаются, как самозваные маги,
И вдоволь насытив мой пристальный слух-звуколюб –
Плывут караваном по белой пустыне бумаги.

Среди обветшалых явлений, погасших светил:
Нет-нет и пробьётся размазанный контур рассудка,
Как нечто живое, что выше всех мерок и сил,
Где штрих чертежа сочетается с тканью рисунка.

И коль не горшечник за кругом сидит, а гончар,
Словами и глиной он распорядится толково…,
Чтоб эти слова, чьи горелые зёрна горчат,
Срослись монолитно в одно изначальное Слово.

1985 г.

 

БАБОЧКА В САДУ

У судьбы в плену:
Вижу не звезду,
Даже не луну –
Бабочку в саду.

Вот она – с крыльца,
Да на край стола:
Зыбкая пыльца...
Гибкие крыла...

От угла – к углу,
От окна – к стене,
Сквозь густую мглу,
Изнутри – вовне,

Завершив круиз,
Образный... Она
Выпорхнула из
Оболочки сна.

Кто же ты? Скажи!
Не своди с ума:
То ли бред души?
То ль душа сама?

Легкая хандра
Плоти поутру…?
Как же ты, Сестра.
На таком ветру? –

Сквозь рассветный дым,
По сухому льду
Смерти... Серафим –
Бабочка в саду.

Вот алоэ лист:
Навзничь минарет! –
Он зубчат, мясист...
Он живёт сто лет...

Но мертвы черты
Света за окном:
Я – на этом... Ты –
Всё ещё на том...

Из палаты – в холл:
Порх! – и все дела...
День, как миг прошёл...
Ночь, как жизнь прошла…

 

ВЕТХОЗАВЕТНОЕ


1

На песке библейских знаков
Жертвенная быль…
Ты поведай мне, Иаков,
Где твоя Рахиль?

За нее ты у Лавана,
Темь приняв за свет,
Отработал без обмана
Семь нелегких лет.

Минул срок, но, чтя законы,
Старец поутру
Отдал Лию тебе в жены –
Старшую сестру.

И сказал Лаван: «Коль любишь –
Выполни завет:
За Рахиль работать будешь
Ты еще семь лет».

Мир повсюду одинаков,
День черней угля,
Ты поведай мне, Иаков,
Где твоя земля?

Где любимец твой Иосиф?
Где Вениамин?
Платье странника набросив,
Ты бредешь один.

Ты бедро свое изранил
С ангелом в борьбе,
Имя новое – Израиль –
Дал Господь тебе.

А затем в смятенье грубом,
Скрывшись от врагов,
Ты зарыл под старым дубом
Идолы богов.

Средь житейского развала,
В темной западне,
Мне тепло и душно стало
На холодном дне.

Но незримо, вдоль бараков,
В райские края,
Ты ведешь меня, Иаков,
Из небытия.


2

Средь светил, на земле обитающих,
Заслоняя церковный фасад,
Ароматом цветов облетающих
Опьянен мифотворческий сад.

Лики плавятся ветхозаветные,
И плывут сквозь библейскую пыль
Их имен лепестки разноцветные:
Желтый – Лия…
Лиловый – Рахиль…

1988

 

ВЕСНА В КРЫМУ

Сны камней мертвы и беспробудны,
И вечерний свет, приняв за тьму,
Возле моря – дерево Иуды
Полыхает в розовом дыму.

В «паркинсоне» листики трясутся,
Буква «шин» слезится от тоски,
Остриями ветхого трезубца
Разрывая сердце на куски.

1995

 

СТИХИ О ТОМ, ЧЕГО НЕТ

Юность невнятна, но всё же опрятна,
Зрелость – скорее кругла, чем квадратна,
И, вероятно, до старости лет
Молодость – льготный билет…
Я разорву твою нить, Ариадна,
Чтоб никогда не вернуться обратно,
И, уходя, не оставлю я свет
В Доме, которого нет.

Сорок – не срок – это вовсе не много,
Но, тем не менее, в сердце тревога,
В нём даже тень углубляет свой след,
Перечеркнув трафарет…
Гости незваные ждут у порога,
В дверь постучат, и прервётся дорога,
Чтоб я поверил под натиском бед
В Бога, которого нет.

Так и живём мы – от корки до корки,
Время придёт, и захлопнутся створки,
И не останется наших примет
Ни на одной из планет…
Каждый предмет превратится в осколки,
Пылью покроются книжные полки,
И в словарях не отыщет поэт
Слово, которого нет.

 

МАНСАРДА

Собирались не раз и не два,
Запивали BEEFEATER тоником, –
Круг друзей за квадратным столиком
В мастерской Кропивницкого Льва.

Залетали на праздничный пир
Мотыльками – (не без выкрутасов):
Игорь Холин и Сева Некрасов,
Брусиловский и Генрих Сапгир…

Никогда не бывал одинок
Знаменитый хозяин мансарды…
«Лев Ев-ге-нич!» – кричал я надсадно,
Если вдруг не работал звонок.

Шёл в ту пору тотальный распад,
И краснел под нависшими тучами
Храм Никиты Великомученика,
Превращённый в строительный склад.

Солженицына зековский дух
И мамлеевская чертовщина,
В мастерской Кропивницкого-сына
Сочетались, как зренье и слух.

То ли штопором, то ли винтом –
Подкаблучница, сплетница, крестница…,
Извивалась старинная лестница
И наверх уводила потом,

Где от быта, житейской трухи,
От рутины и прочей бодяги…,
Отрывались дельцы-хронофаги,
И поэты читали стихи…

Радость жизни, с живыми деля,
А не грусть – без конца и начала,
Провожала гостей и встречала
Возле входа Зырянова Ля…

Но, взирая с собачьей тоской,
Очертаньем на мраморе стёртом –
Лев ушёл в девяносто четвёртом,
Помахав на прощанье рукой.

Круг распался…, теперь здесь не та
Атмосфера под натиском дождика:
В мастерской, после смерти художника,
Засиделась в гостях пустота.

Пустота разливает вино,
Произносит заздравные тосты,
И повсюду слышна её поступь,
От которой на сердце темно.

На губах моих тают слова,
Лишь одной пустоте всё дозволено…
Пустота: ни Сапгира, ни Холина…
В мастерской Кропивницкого Льва.

2000 г.


 

ЭЛЕКТРИЧКА – 47 КМ

Георгию Баллу

Как элегично тащилась к Москве электричка,
Как энергично летела она из Москвы,
Как изгибалась, тряслась она эпилептично…,
С бешеной скоростью, переезжая мосты.

Мимо пригорка, посёлка, автобусных станций,
Мимо «Томилино», но без томленья и сна…
Листья вдоль насыпи ветер подбрасывал в танце,
Через Пехорку к Малаховке мчалась она.

Между деревьев, платформ…, с интервалом коротким
Еле ползла, подколодной змеёю шипя,
Свет рассыпая, как будто драже из коробки –
После припадка она приходила в себя.

2003 г.

 

* * *

Когда я гриппом болел в Переделкине,
И срок в доме творчества отбывал…,
Мне из столовой носил тарелками
Суп с фрикадельками Жора Балл.

Чтоб я поправлялся, чтоб выздоравливал,
И чтоб не бледнел ни строкой, ни лицом…,
Он карму мою из руки подкармливал:
Я был ему – сыном, а он мне – отцом.

И, разбавляя словесное крошево,
Давил за обедом на тормоза:
«Говорите о людях только хорошее…!
И ни о ком…, никогда…, за глаза…»

Он был добрее других…, с сократовским
Лбом…, и громаднее всех стократ,
В бреду гриппозном, сорокаградусном
Мне часто чудилось, что он – Сократ.

Среди лилипутствующих литераторов,
Спаси его, Господи, и сохрани:
От мелководных мальков – кураторов,
И мелкотравчатой чертовни.

1999 г.


 

* * *

Петру Вегину

В черном мешке двора:
Завтра…
Сейчас…
Вчера…
Вечером и с утра –
Вижу глаза Петра.
В каждом – такая мощь.
Он седовлас и тощ,
Но не страшна хандра
Бодрым глазам Петра.
В царственном: ПЁТР – пот,
Уханье топора,
И лебединый лёт,
И перелом ребра…
Снег уронил лицо
В муть дождевой воды,
А за углом – кольцо –
Где не растут сады.
Осень, не став зимой,
Гасит созвездий бра.
Между дождём и тьмой –
Вижу глаза Петра…
Пусть на чужом пару
Преет его пора,
Я подарю Петру
Пир своего костра.

1990 г.

 

ДЕКАБРЬ

1.

Идёт по земле декабрь,
С ветрами накоротке,
Сжимает он, как дикарь –
Копьё в ледяной руке.

Во двор проходной свернёт,
Где рваных теней тряпьё,
И кажется, что вот-вот
Метнёт он своё копьё.

Бесснежной зимы диктант
Стенографирует ночь,
Согнув до земли декабрь,
Декадой, летящей прочь.

Но, словно седой декан,
Профессор из МГУ,
Подняв воротник, декабрь,
Окучивает Москву.

На серость горбатых крыш,
На крыс, на суровый быт,
На клочья сырых афиш…
Декабрь в упор глядит.

Сквозь каменный коридор,
Рекламную круговерть…,
Чеканит шаг Командор,
И в каждом движенье – смерть.

Хозяйки спешат купить
Шампанское и халву,
И ёлочку нарядить,
И встретиться к Рождеству…

Болтать про житьё-бытьё…,
Ведь людям до фонаря
Заточенное копьё
Морозного декабря.

2.

На гитаре декабря
Дека треснула,
Спета, видимо, не зря
Песня пресная.

Хоть щипковая беда,
Не чугунная,
Замолчала навсегда
Семиструнная.

Я иду по декабрю,
Память колется,
Сердце сдавит, покурю –
Успокоится.

Декорация двора –
Преисподняя,
На прилавках мишура
Новогодняя.

Меркнут в гуще беготни,
Между смертными,
Все бенгальские огни
С фейерверками.

Бьётся жилка у виска
Судьбоносная,
В ней пульсирует тоска
Високосная.

Но шаги звучат лютей,
Чем молчание,
И не скрыть мне от людей
След отчаянья.

Словно стрелки на часах,
Жизнь расколота,
И лицо моё в слезах
Не от холода.

Под ногами у меня
Снега месиво,
Моя мама умерла
В этом месяце.

 

СНЕЖИНКИ

Снежинками устали быть снежинки –
Растаяли…, оставив мокрый след,
Зато вчера, как Павлова с Нижинским,
Снежинки совершали свой балет.

Каким-то чудом множились, сближались…,
Плели непроницаемую сеть…,
И с грустью наблюдал я, как снижались
Снежинки, обречённые на смерть.

Не откликаясь жестами на зовы,
Мелькали над обрывками афиш,
Но всё в минувшем: Русские сезоны,
Аплодисменты, Дягилев, Париж.

В крахмальных платьях, на пуантах дивных
С небес на землю падали светло,
Чтоб закружится в танцах лебединых
И каплями разбиться о стекло.

1997 г.

 
 

 

* * *

Давай начнём с нуля,
Давай начнём обратно,
Чтоб длилась жизнь опрятно
Лишь радости суля.

Давай начнём с того,
Что было прошлым летом,
Но никому об этом
Не скажем ничего.

Вновь выйдем на «Тверской»
Из метрополитена,
Чтоб снять с души мгновенно
Все боли, как рукой.

Сначала до конца,
Пройдём, дыша друг другом,
Безлюдным полукругом
Бульварного кольца.

Всё с белого листа
Начнём с тобой однажды,
Чтоб высохли от жажды
Не губы, а уста.

Чтоб жить, мгновенья для,
Не замкнуто, не розно…,
Пока ещё не поздно –
Давай начнём с нуля.

 

 НУМЕРОЛОГИЧЕСКИЕ СОНЕТЫ


Сонет № 0

Я льну к нулю, к луне, к кольцу трамвая,
К спасательному кругу корабля…
В Москве температура нулевая…,
И в Петербурге около нуля.

Ноль-ноль часов, ноль-ноль минут…, таращит
На циферблат глаза свои земля…
– Я сам не местный…, подскажи, товарищ,
Где здесь вокзал? Мне нужно «два нуля».

Внутри нулей, увы, не больше смысла,
Чем в сушках «Челночок»…, любые числа
На ноль умножу, но не округлю…,

Проделав эту функцию некстати,
Я получу в конечном результате –
Произведенье равное нулю.


Сонет № 1

Как хорошо быть только единицей,
Изведать одиночество на вкус,
Умение от всех уединиться –
Не минус, разумеется, а плюс.

Быть в книге жизни вырванной страницей,
Рифмовкой ассонансной: «грусть» и «груз»,
Как хорошо быть только единицей
В содружестве с девяткой верных муз.

Чтобы однажды утром непогожим
Быть в городе единственным прохожим,
И не похожим быть ни на кого:

Какое счастье прогуляться, зная,
Что устарела формула земная –
«Один за всех, и все за одного».


Сонет № 2

Я – первый человек второго плана,
Я – первый из вторых, мой номер «два»,
И немота – достойная расплата
За все мои вторичные слова.

И обо мне дурная ходит слава:
Поэт-Протей, железная трава,
Эклектика сомнительного сплава
Литературы, а не естества.

Да я – второй, я знаю своё место,
Не быть мне первой скрипкою оркестра,
Не лить в строку двусмысленной воды,

Уж лучше быть в словах вторым пилотом,
Чем в действиях, сулящих живоглотам
На дне партера первые ряды.


Сонет № 3

Уж видно так предписано Всевышним:
От триединства люди ни на шаг,
В любви всегда бывает третий лишним,
А в выпивке без третьего никак.

Всё триедино: и яйцо, и Слово,
И мир на этом строится не зря,
Возьмём, к примеру, «Троицу» Рублёва,
Иль Васнецова – «Три богатыря».

Всё состоит из трёх частей на свете,
Когда есть двое, то родится третий,
Щепотку соли в пальцах разотри,

Перекрестись в Христа, в Аллаха, в Будду,
Из всех путей, ведущих к абсолюту –
Реально существуют только три.


Сонет № 4

Когда я остаюсь один в квартире,
В квадрате равномерной тишины,
Вокруг меня смыкаются четыре
Неважно что: сезона иль стены.

И становлюсь я прочерком в пунктире
Четыре года длящейся войны,
И падаю фигуркой, сбитой в тире,
Оглохнув от капели и весны.

Не вырвется из затхлого затишья
Кирпичная модель четверостишья
На все четыре стороны спеша,

Лишь слово может жить в вербальном мире,
Но на листе формата А-4,
В тюремной клетке мечется душа.


Сонет № 5

У цифры «пять» – предательская нота,
От пятой точки глупо ждать побед,
Она распять пытается кого-то,
И этот кто-то, видимо, поэт.

Нельзя быть пятым колесом в телеге,
И пятым подпевалой у «Битлов»,
Но можно утром при дожде и снеге
Пройтись Разъезжей до Пяти углов.

Есть пятый пункт, есть пятая колонна,
Есть даже карт засаленных колода,
Но не отыщешь пятой масти там,

Оценкой «пять» отличники владеют,
И одному из них пришла идея
«Пятёрочкой» назвать «Универсам».


Сонет № 6

Шестое чувство за пределом слов,
Рябит в глазах от этих швов и складок,
Где Мандельштам нащупывал придаток –
Там скальпелем прошёлся Гумилёв.

Им в высшей мере оказали честь:
Конвой за ними следовал к распятью,
И во Владивостоке, и в Кронштадте,
Неважно где – в палате номер шесть.

Поскрёбыши, объединившись в клан,
Шестому чувству перекрыли кран,
Их писанина хуже, чем касторка,

И до сих пор их мёд похож на яд,
Любой из них – поэт, на первый взгляд,
На самом деле – мелкая шестёрка.


Сонет № 7

И если для шестёрки песня спета,
То цифра «семь» – основа всех основ,
В ней симбиоз от гаммы и до спектра,
Семь звучных нот, семь радужных цветов.

Семь дней творенья, семь грехов, и света
Все семь чудес, семь правящих планет,
Где семь ветров, которым нет запрета,
К седьмому небу протоптали след.

Внутри той цифры, повидавшей виды,
Переплелись сады Семирамиды,
С семью холмами, подводя итог,

Ведь две семёрки образуют в сумме,
Конструкцию, исполненную всуе,
При помощи четырнадцати строк.


Сонет № 8

Туман густел от влажности избытка,
И, с ветром счёты личные сводя,
В саду скрипела дачная калитка,
Истыканная спицами дождя.

Мелодии невидимая нитка
Рвалась в душе, молчанью не чета,
И ласточки летали очень низко,
Восьмёрки в мокром воздухе чертя.

И лес мелькал в своих обносках бедных,
Восьмёрками колёс велосипедных,
В его движеньях был такой размах,

Что даже явью притворялась тайна,
И «восемь», повернув горизонтально,
Мне бесконечность подавала знак.


Сонет № 9


Гляжу на мир, не отрывая взгляда,
Сквозь воздух, округлившийся у рта,
Изрытый девятью кругами ада,
Передо мной – девятые врата.

Обратно поворачивать не надо,
Ведь темноту сменила темнота,
И пусть с утра нездешняя прохлада
Девятым валом обдаёт уста.

Но симметричность петли и девятки,
Живую душу не загонит в пятки,
Её не сломят страх и дребедень,

В девятый месяц ей не разродиться,
И – в силу устоявшихся традиций –
Она вернётся на девятый день.

 

ПАМЯТИ БОРИСА ПАСТЕРНАКА

Пусть щедрой жатвой по стерням,
Колосья строк не измельчали,
Но мне понятней Пастернак
В его естественном начале.

Он и Асеев в те года
Так раскрутили Центрифугу,
Что дней грядущих чехарда
Перекрестилась от испугу.

Косноязычие – не в счёт,
Оно уместно, если это,
Прошедшее сквозь кровь и пот,
Косноязычие Поэта.

А те, чей порох отсырел,
Представить явственно могли ли,
Что пятипалую сирень
Земля причтёт к его могиле?

В разгар гонений, горя, зол…,
Когда и звук, и знак в опале –
Из списка жизни горизонт
Вычёркивают вертикали.

Раскаяньем не смоешь грех,
И плод не возвратится в завязь,
Чем оглушительней успех,
Тем обличительнее зависть.

Нагар и копоть не чета
Свече, что вывела из мрака
Тех, кто пейзажами считал
Стихи Бориса Пастернака.

Но он простил своих Иуд,
Единогласных и несносных,
Затеявших тот Страшный суд,
И заблудившихся в трёх соснах.

 

ЗИМНИЕ ПРОГУЛКИ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ


1

Небес ворсистая попона
И снега дымная пыльца –
От галереи Камерона
До Царскосельского дворца.

Дня византийская икона
И воздух с привкусом свинца –
От галереи Камерона
До Царскосельского дворца.

Зима по-царски сходит с трона,
И жизнь меняет цвет лица –
От галереи Камерона
До Царскосельского дворца.

В кольце строфы – ладья Харона,
Рефрен – мертвее мертвеца:
От галереи Камерона
До Царскосельского дворца.

И я, как белая ворона,
Брожу по кругу без конца
От галереи Камерона
До Царскосельского дворца.


2

Полночь. Непогода.
Но всегда светла
Зимняя природа
Царского Села.

Отнята свобода,
Но душе мила
Зимняя природа
Царского Села.

Сердцу пешехода
Не сулит тепла
Зимняя природа
Царского Села.

Снег шипуч, как сода,
А под ним – зола,
Зимняя природа
Царского Села.

На изломе года
Мне ладонь свела
Зимняя природа
Царского Села.

Омут небосвода.
Пар из-под крыла.
Зимняя природа
Царского Села.

1991г.

 

ВИКТОРУ СОСНОРЕ

самодержец формальных школ –
презирающий протокол

пара глаз – штормовая мгла
в сотню баллов... а боль была...

в горле сухо... мотив баюч...
вместо уха – скрипичный ключ

помнит каждым изгибом моч
кислый вкус пустотелых молч

и сквозь ломку святых основ
тянет лямку звучащих слов

знает каждым изгибом рук:
муки счастья и счастье мук

и чем дышит в лицо судьба
слышит каждой морщиной лба –

по-бетховенски: глух и дик –
как Европу укравший бык

пишет-пашет пером скрипя:
над собой...
о себе...
себя...

 

ЧИТАЯ КУЗМИНА

воздух густой и твердый
скрылся под маской луны
шарообразной мордой
тычась в четыре стены

был этот шар настолько
светлое существо
что от луны настольной
не отличишь его

смылись обмылки смысла
и над озерами сна
плетью рука повисла
с книгою Кузмина

перевернув страницу
я задремал и вдруг –
книга подбитой птицей
вылетела из рук

 

ПАВЛОВСК

Евгению Рейну

Летним утром, когда природа обретает черты лица,
Гуляя по Павловску, можно увидеть даже с изнанки
Отраженный профиль классического дворца
В зеркальном омуте слепой Славянки.

Можно увидеть, как, сбросив пыльцу и груз
Плоти, – подлетают к губам сухокрылые бабочки тлена,
В чьих сознаньях цветут имена пиэрийских муз:
Каллиопа...
Эвтерпа...
Урания...
Мельпомена...

Даже средь мрака в августейшей штриховке дождя,
Сквозь европейского ветра твердеющую паутину,
В миг наполнения зренья, до пристальности дойдя,
Можно увидеть примерно такую картину:

Лист летит из пространства,
Как из текста – препинания знак –
То припадет к земле...
То поднимется ввысь – неистов...
И сосновые иглы над ним нависают, как
Шевелюры причудливых символистов.

 

ГОРОД

Над рекой, закованной в хрупкий лёд,
Облаков и ветра – невпроворот –
Новый год наступит уже вот-вот,
Но никто нигде никого не ждёт.

В горле жжёт предчувствие: быть беде,
Я бреду по городу сам не свой,
Но никто не ждёт никого нигде,
Хоть волчком вертись, а хоть волком вой.

В этот город прибыл я насовсем,
А зачем – никак не могу понять –
Здесь не ждёт никто никого ни с кем…,
Потому что некому больше ждать.

Первый раз встречаю я Новый год,
Словно парус, подняв воротник пальто,
В обезумевшем городе, где не ждёт:
Никого... Нигде... Никогда... Никто...

1990 г.

 

ПЕТРОДВОРЕЦ

Пространству, вывернув карманы,
Пронзая время без конца –
Фехтуют дерзкие фонтаны
У царских стен Петродворца.

И словно розы из теплицы,
Из всех распахнутых дверей
Глядят сиятельные лица
Придворных, зодчих и царей.

И словно крик души крылатой,
Летит, не ведая беды –
Над золотым безмолвьем статуй
Струя серебряной воды.

И призывая к очищенью,
Звенит, переполняя мир,
Крестообразное смещенье
Дождя и рыцарских рапир.

1983 г.

 

ДЕРЕВЬЯ ДЕКАБРЯ

Деревья декабря дрожат в окне туманном,
От ветра зимний сад, как воздух, невесом:
Одно из них в ночи мне кажется фантомом –
Фонтаном, где над львом склоняется Самсон.

Другое, что правей, напоминает кобру,
В нём средоточье всех инстинктов и страстей…
Деревья декабря с себя сдирают кожу,
Чтоб джигу отплясать вокруг своих костей.

Деревья месят грязь корявыми ступнями,
И каждый жест, как жесть – податлив и распят,
Они рискуют стать обломками и пнями:
Бегут, плывут, летят…, куда глаза глядят.

Деревья декабря – уродливые спруты –
Наотмашь бьют, скользя по мокрому стеклу…,
Кончается декабрь…, ещё две-три минуты –
Всему придёт конец: и веку, и числу…

При свете фонаря прислушайся к их дрожи:
Сад ходит ходуном, от холода хандря…,
Снаружи и внутри – везде – одно и то же –
Деревья декабря.

1996 г.

 

БЕЛАЯ НОЧЬ


1

На ступенях облачного света
Ночь стоит с букетом белых роз,
В ожиданьи внятного ответа
На никем не заданный вопрос.

Ночь стоит, как сад благоуханна,
Ветками касается окна,
И на фоне ветра и тумана
Мне Кассандрой кажется она.

У неё прозрачная одежда,
Ей на вид не больше двадцати...
Эта ночь – последняя надежда –
Душу от беспамятства спасти.


2

Петербургская ночь,
Словно белая роза
В полутьме непогожей...
Междометия – прочь –
Эта мелкая проза,
Как заноза под кожей.

Третьи сутки подряд
Навевает томленье
Дождевая морзянка...
Сквозь Михайловский сад
Я бреду в направленьи
Инженерного замка.

Где по крышам стуча,
Дождь маячит – маньячит
В унисон с небесами...
И фонарь, как свеча
От отчаянья плачет
Восковыми слезами.

А на том берегу –
Так же тает точь-в-точь
Обречённая свечка...
И понять не могу:
То ли – белая ночь?
То ли – Черная речка?


У дверей кабака
Чьи-то тени снаружи
Затаились до срока,
И плывут облака,
Как бессмертные души
Гумилёва и Блока;

Чей предвечный постой –
Не под куполом храма,
А под знаком коварства,
Будто там, за чертой... –
Лишь могильная яма,
А не Божье царство.

 

ВОСПОМИНАНИЕ О ПЕТЕРБУРГЕ

1

Подавая свои непонятные знаки нам,
Нарядившись в лохмотья осенней листвы,
Обезумевший ветер ножами размахивал,
Наклоняясь над вздувшейся веной Невы.

И вода, в этот миг на себя не похожая,
Представляя опасность для города – вдруг
Превышала отметки, и складчатой кожею
Угрожала однажды накрыть Петербург.

Мы казались друг другу всевластными судьями,
Миновав околотки, подземки, «кресты»...
И я думал: «Чья воля глумится над судьбами? –
Разлучает влюблённых..., разводит мосты...»

И пока мы бродили то Невским, то Охтою...,
Без зонта..., под дождём…, возвращаясь, домой –
Осень нас подкупала неистовой охрою
В виде листьев, прилипших к ночной мостовой.

И южан, ошарашив проделками Севера,
Бился ветер в припадке башкой о причал,
Но на фоне тумана – сырого и серого –
Я любовь от печали легко отличал.


2

В том городе с остервенением
Судьба поднимает пласты,
Штурмует, грозит наводнением,
Разводит людей и мосты.

Здесь можно проехаться катером
Каналами водных дорог,
Нет жизни земным обитателям
От паводков и поволок.

От сырости и одиночества
Не скрыться нигде, никому…,
Бывать в этом городе хочется,
Но страшно в нём быть одному.

С дождём здесь никто не решается
Соперничать в мокрых делах,
Но цепь фонарей отражается
В туманных его зеркалах.

Не часто погода здесь радует,
Ведь климат балтийский не прост,
Лишь чайка ныряет под радугу,
Как Чкалов под Троицкий мост.

1985, 2005 г.

 

ФЕВРАЛЬ

В феврале,
Как известно, – кривые дороги...
Лишь во мгле –
Углубленья следов на снегу...
Я в мольбе
Каменею на скользком пороге,
И к себе
Я дороги найти не могу.

Предо мной
Пустоты ледяные ворота,
Тишиной
Снег трясёт над старинным крыльцом...
В той тиши –
Пусть протянет мне руку хоть кто-то, –
Ни души…
Лишь метель окружает кольцом.

Снегопад
Разгулялся в Москве не на шутку…
На Арбат
Он летит, обгоняя авто…
Тает ночь,
Приближаясь к тому промежутку,
Где помочь
Никому не сумеет никто.

Но пока
Снег кружится, бледнея от злости,
Облака,
Прибивая гвоздями к земле,
Без звонка
Завалюсь я к кому-нибудь в гости,
Чтоб слегка
Отогреться в домашнем тепле.

Я прижму
К батарее озябшие ноги,
И пойму
Лжетревоги рождений и тризн…
В феврале,
Как известно – кривые дороги…
На стекле –
Разлинованный супрематизм.

2005 г.

 

РАЗГОВОР В МЕТРО

коленная чашечка
лобок
бедро
– веди себя прилично!
ты же в метро!
– а тебе идут эти белые брюки!
– убери руки!
– клёво сидят!
– прекрати, гад!
кругом люди!
они осудят!
– да ничего не будет!
тоже мне – компромат!
я ведь люблю мою козочку модную!
– умоляю, застегни молнию!
без башни совсем…
крышу снесло…
– всё ничего…
а между тем:
тело сливается с телом
в результате –
мы становимся одним целым:
губы мечтают к губам прикоснуться
рука желает с ногой обняться
нашим взглядам не разминуться
возле надписи:
НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ!

– хочешь,
я куплю тебе цве ?
(молчанье в отве)
– а хочешь,
я тебе посвящу сти?
– не свисти!

1991 г.

 

МАНИЯ ВЕЛИЧИЯ

Решётки на окнах объяты пожарами,
В больничном саду листопад, а в палате –
За непослушанье двумя санитарами
И.о. Джугашвили привязан к кровати.

С утра он резвился, весь вечер он буйствовал…,
На медиков, глядя лукаво и косо,
Он боль не испытывал, страх не предчувствовал:
Поел, укололся и принял «колёса»…

Когда же его доконала бессонница –
Ему психотропную дозу утроили,
Побрили усы, повязали бессовестно,
А после – концерт по заявкам устроили.

– Как смеете, вы…? Я вас всех репрессирую…!
Да я «за Можай» загоню вас уродов…! –
Кричал, надрываясь за дверью сортирною,
Непризнанный «гений времён и народов».

Но время в беспамятстве аминазиновом
Влекло без приманки больного в ловушку…,
Тянулось оно…, и казалось резиновым…,
И красной слюною текло на подушку.

И думал я: кто он – двойник или мумия? –
Система сравнений казалась мне плоской,
Поскольку из двух вариантов безумия,
Страшнее был тот, что за стенкой кремлёвской.

1989 г.

 

ДИДАКТИЧЕСКИЙ ОПУС № 2

Когда журнальный клещ, вступая в спор с судьбой,
Пытается извлечь из каждой буквы пользу,
Мне хочется сказать: «Следите за собой!» –
Но потребитель глух: ему – что в лоб, что – по лбу.

Ему в чужих вещах огрехи различить –
Два пальца об асфальт, как расколоть орехи…
Следите за собой!.. Затем, возьмите нить,
Чтоб залатать свои карманы и прорехи.

Следите за собой, а не за кем-нибудь,
Среди красивых слов – всегда есть раскоряка,
Трудней найти себя, свое лицо, свой путь,
Чем слабые места в стихах у Пастернака.

За Пушкиным следить – любой из нас мастак:
Хватает же ума, терпения и темпа?..
Но, если сами мы по жизни – просто так –
Ни знака, ни руки нам не подаст Евтерпа.


 

УЕДИНЕНИЕ И ОДИНОЧЕСТВО

И. М.

Между явью и сном
Вижу воочью:
Уединение – днём…,
Одиночество – ночью.

Гляну в окно, а в нём:
Карее двоеточье:
Уединение – днём…,
Одиночество – ночью.

Уксус стал кислым вином,
Почве пророчат порчу:
Уединение – днём…,
Одиночество – ночью.

Перевернув вверх дном,
Жизнь – разрывают в клочья:
Уединение – днём…,
Одиночество – ночью.

 

 

ЯЛТА

Ялта –
Ярмарка Яшмы и Янтаря
Яхта
Яичная Яркость Явгуста и Ялтобря
Ягуар –
Яго
Ястребиная Ярость Языка
Якнула в Ясность как в Яму
Ястество –
Явангелие от Яуды
Янтоновка –
Ядамово Яблоко Ядема
Я бы
Ямбом
(как у Блока)
но Ямб –
Яд

1991 г.


 

ОСА

Сергею Зенкевичу

На жёлтом – чернеют полоски:
Оса в полосатой матроске
Ныряет в стакан с кипятком
Подвижным сухим хоботком.

Коль тронешь её теребя,
Она затрепещет, как птица:
Взлетит, улизнёт, изловчится,
Умрёт, но ужалит тебя.

Укус обещает оса нам,
Её в предосеннем тепле
Влекут мармелад с круассаном,
Забытый шербет на столе.

У ос превосходное зренье,
Они обожают варенье…,
Поэт научился у ос –
Земную обсасывать ось.

И в каждую щель залетая,
Мечтая о сладкой судьбе…,
Резвится оса золотая
И лакомство ищет себе.

1997 г.

 

КОКТЕБЕЛЬСКАЯ АКВАРЕЛЬ

май
дождливое магнитное утро
так и тянет заснуть в московском метро
а проснуться где-нибудь в коктебельских горах
среди
степных колючек и полуденного зноя
с легкомысленной малолетней спутницей
полной желаний и впечатлений
которая
затаив дыхание
слушает мои умозрительные стихи
перекатывая на губах
каждую согласную
и чтоб вокруг – ни единой души
кроме:
кузнечиков и стрекоз
камней и растений
солнца и ветра
моря и тишины
где
черешневый воздух по-весеннему вязок
где
мешковатый хитон волошинского духа
неустанно кромсают на части
ножницы загорелых ног
и
только:
шлёпанцы
шлёпанцы
шлёпанцы
словно
толчки сердца
ушедшего в пятки
и
только
сюрные мысли
как змеящерицы
перебегают через
дорогу
где
мы
тщетно
торопимся
схватить руками
одну из самых
чтоб
остался на память
хотя бы
хвост

 

 

НОЧНОЙ ОТЕЛЬ

Когда глаза привыкли к темноте,
Я обнаружил то, что было скрыто,
И всё богатство нищенского быта,
Мне роскошью предстало в нищете.

И расцвели среди кромешной тьмы
Цветы обоев на стене отеля,
Где слиты с Палестиною постели
Подушек иудейские холмы.

Где свет пустых бутылок в полумгле,
И тень листвы, что тянется к веранде,
Легко принять за графику Моранди,
За натюрморт, застывший на столе.

Легко принять за вечность краткий миг,
Когда ко мне ты прикоснулась ночью,
Словно голубка, что влетела к Ною
В ковчег судьбы, построенный из книг.

На спинке стула, будто на кресте,
Висит небрежно сброшенное платье,
Бугрится жизнь Голгофой в темноте,
И складки плоти, как следы распятья…


 

BOUNDLESS

Е. Г.

В пространстве человеческой вселенной:
У всех земных, у всех реальных тел…,
И даже у материи нетленной –
Есть временем отмеренный предел.
Предел есть у веселья и тоски,
У моря есть предел, и у реки,
У вектора дождя и у листвы,
У ветра и воздушной синевы…
След самолёта на её лице,
Как предложенье с точкою в конце.
Любой ландшафт, любой водораздел,
Сама природа загнала в предел.
Предел имеет каждый звук в тиши,
И темнотою ограничен свет,
Лишь для одной единственной души
Ни срока, ни предела в мире нет.
Предел есть и у смеха и у плача,
И у любви, возникшей меж людьми,
И ненависть – пожизненная плата
За беспредельность преданной любви.
Предел есть у всего на белом свете:
У честных слов и слишком добрых дел.
И то, что с нами будет после смерти
Когда-нибудь наткнётся на предел.
И ни один великий комбинатор
Не даст ответ: чьим росчерком пера
Сроднил воображаемый экватор
Пределы зла с пределами добра.
Всему предел препятствует…, и он-то
Нас разделяет так же, как вдали
Разделена чертою горизонта
Вся беспредельность неба и земли.

 

* * *

Устал от жизни я уставать,
Устал бояться, устал молчать,
Хочу забытых не забывать,
За свет цепляться обломком ногтя,
Но жизнь метелит мою кровать:
Чем мягче стелет, те жестче спать.
Она разводит меня опять:
На ложку мёда мне – бочку дёгтя.

И я пытаюсь врубиться в жизнь,
На части рвусь из последних жил,
И жизнь рифмую не только с «жир»,
В ответ же слышу журчанье злобное:
То односложное: «кыш» и «брысь»,
То оскорбительное: катись!
В чужие сани, мол, не садись,
Знай свой шесток и тому подобное…

Но я из породы таких сверчков,
Что не признают никаких шестков,
И мне помимо своих оков
Терять абсолютно нечего,
Играю честно – без дураков,
Сказал – отрезал и был таков,
Пройду весь путь – от дверных замков
До коридора конечного.

 

* * *

Чтоб всё сказать – мне слов не нужно,
Чтоб видеть – не нужны глаза…
Глаза – в былом, слова – в минувшем,
Но всё же я не всё сказал.

Я помню профиль в кольцах дыма,
Во мгле заснеженный вокзал,
Мне всё сказать необходимо,
Но всё же я не всё сказал.

Морозный воздух над толпою
Одною цепью нас связал,
Я бы сказал – одной судьбою,
Но всё же я не всё сказал.

А что сказать, когда так больно
От слов, склоняющих к слезам,
И я сказал: «С меня довольно!» –
Но всё же я не всё сказал.

От холода дрожали плечи,
Пока мы шли из зала в зал,
Я всё сказал тебе при встрече,
Но всё же я не всё сказал.


 

МЕЛОДИЯ ДЛЯ ДУШИ

Э. П.

Возникла из ниоткуда,
Как вспышка в ночной тиши:
Загадка, прозренье, чудо –
Мелодия для души.

Водила меня кругами,
Дыханьем сбивала с ног…,
Во всей музыкальной гамме
Не встретишь подобных нот.

Врывалась без приглашенья
Сквозь стены и этажи:
Мелодия не для пенья,
Мелодия для души…

Над чёрным крылом рояля,
В тональности ре-минор,
Оттенки судьбы роняя –
Две темы вступали в спор.

И чтобы раскрепоститься
Раскрыться любой ценой –
Отсутствовала граница
Меж звуком и тишиной.

Всё пройденное, похоже,
Не слаще словесной лжи…,
Пульсировала под кожей –
Мелодия для души.

Не сыграна и не спета,
Поэтам, суля успех,
На жизнь вдохновляла эта
Мелодия не для всех.

Старалась собой заполнить
Прокуренное жильё:
Не трудно её запомнить,
Но страшно забыть её.

 

ЗАКЛИНАНИЕ

Привязанность не вытравить молчанием,
В ладонях трубку ласково пригрев,
Твой номер повторяю заклинанием,
Как в песне повторяется припев.

Жизнь в тишине мучительна и горестна,
Для абонентов, склонных к болтовне…,
Без твоего язвительного голоса
Живу я не на яркой стороне.

И тенью свет становится за шторами,
И сердце ждёт внезапно и всерьёз,
Боль, заглушив ритмичными повторами,
Ответа на незаданный вопрос.

Ценой любви оплачены сомнения,
Рефреном повторяется строка,
Я не боюсь любого повторения,
И повторюсь в словах наверняка.

Чтоб не погасла искренности искорка,
Чтоб не убить ни молодость, ни прыть –
Не повторяйся, но позволь, хоть изредка,
Привязанность любовью повторить.

 

ШЕСТЬ БУКВ

Из алфавита бытия земного
Шесть букв остались на моём лице,
Их сочетанье образует Слово,
Где мягкий знак, естественно, в конце.

Их таинство с размаху не расколешь,
Их волю не загонишь под каблук,
Всего шесть букв, шесть вечных букв всего лишь,
Не падежей, а именно шесть букв.

Когда б я знал, что горло привечали
Шесть рук, шесть бед: гаррота и венец…
Я б мягкий знак поставил бы в начале,
А прочие согласные – в конец.

Который век они не сходят с круга,
Ночами не дают спокойно спать…,
Вцепились мёртвой хваткою друг в друга,
И эту цепь уже не разорвать.

Немало дров наломано в том смерче,
Растоплено немало разных льдов,
Букв только шесть – не больше и не меньше –
Подумал – Смерть, а написал – Любовь.

2008 г.
 

 
 
Лица и метаморфозы
Скальпель
Линия
Точки зрения
Переводы
 
© Герман Гецевич, 2007–2014.