EX LIBRIS НГ, 06.06.2013
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2013-06-06/3_gazevich.html

Моника Орлова
И болдинский период, и будетлянский
Авторская программа Германа Гецевича в Доме Брюсова

Поэтические чтения Германа Гецевича в стенах Дома Брюсова, отделе Серебряного века Государственного литературного музея, – ежегодная традиция. На этот раз поэт представил публике стихи и переводы, большая часть которых до сих пор не опубликована. Особым местом в творчестве Гецевича стали посвящения поэтам Серебряного века. Прозвучали и новые произведения автора. Герман Гецевич поделился со зрителями размышлениями о сущности Поэзии, о ее эстетическом состоянии в нынешних условиях, рассказал о своих встречах с классиками современной русской литературы: Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским, Евгением Рейном, Генрихом Сапгиром.
     В канун дня рождения Иосифа Бродского в программе, кроме прочих, прозвучали стихи Германа Гецевича, посвященные памяти этого поэта. Они так понравились сербскому поэту Владимиру Йагличичу, что он перевел их на родной язык…
     Гецевич – автор нескольких книг для детей. Его стихи отличаются многообразием форм, жанров, масок и взаимодействующих лиц. Это своего рода человек-театр, пикассоидный тип индивидуальности, в жизни и творчестве которого было много разных периодов: и болдинский, и будетлянский. Но, в какой бы стилистической манере ни выражал себя поэт, меняя формы высказывания, – везде ощутимы личность автора, его мировоззрение, характер и темперамент. О музыкальной пластике поэзии Германа Гецевича писали и еще не раз напишут специалисты. Именно поэтому композиторы охотно работают с этим автором.
     В программе «Зодчие Света» приняли участие: композитор Евгения Евпак, солистка Президентского оркестра, пианистка, певица и композитор Екатерина Черноусова, лауреат международных конкурсов Юлия Туляева (скрипка), заслуженный артист России Сергей Степин (тенор), лауреат международного фестиваля «Таланты объединяют мир» и организатор вечера Лариса Косарева (драматическое сопрано), Оксана Шервинская (фортепиано).
 

  Все участники концерта:
пианистка и певица
Екатерина Черноусова,
ведущая вечера Моника Орлова, организатор выступления и певица Лариса Косарева,
поэт Герман Гецевич,
композитор Евгения Евпак,
певец Сергей Степин.

Фото Вячеслава Орлова

 

Русская газета КСТАТИ, Сан-Франциско, Калифорния, США
28 апреля 2013 г.
http://www.kstati.net/pravda-germana-gecevicha/

Виктор Голков
Правда Германа Гецевича

Кажется, время поэзии проходит. И это несмотря на изобилие литературных имен (в большинстве случаев безнадежно скучных), бесчисленное количество литературных конкурсов и премий.
     Можно потратить немало сил, доискиваясь до причины этого явления – то ли интернет виноват, то ли телевидение заедает, может, критики плохо работают, или вообще слишком густая толпа кинулась писать стихи, а это значит, что нет ни у кого ни времени, ни сил, чтобы разбирать чужие каракули. То есть, другими словами, конец, если еще и не наступил, то он уже маячит где-то на горизонте. Безнадежно удалившись от реальности, поэзия занялась игрой в бирюльки, в красивые словечки, в заумь, в закрученные фразы, по существу никаких новых перспектив ни для кого не творя. «Но Ярославна все-таки тоскует в урочный час на каменной стене…», и вот за последние годы я открыл для себя несколько поэтов, творчество которых опровергает сказанное выше. Назову навскидку несколько имен – Игорь Алексеев, Аркадий Кутилов, Валентин Ткачев, Евгений Сельц, Борис Рыжий, Герман Гецевич. Собственно, о Гецевиче я и хотел бы сейчас немного поговорить.
     Стихи этого поэта я впервые прочитал в альманахе «Свет двуединый – евреи и Россия в современной поэзии». Поразило одно его короткое стихотворение, под названием «В ожидании письма», где, судя по всему, речь идет о вызове в Израиль – на ПМЖ (постоянное место жительства). Кто, как я, в свое время покинул Родину, не может не содрогнуться от какой-то надчеловеческой правды, содержащейся в этом произведении. Навсегда… Это действительно было как смерть, как завершение, за которым начинается новая жизнь, безусловно, уже не такая, не имеющая с прежней ничего общего. Никогда не забуду черный автобус, везший меня, моего сына и жену по мертвым, глухим улицам почившего «в бозе» Кишинева в черный аэропорт. Силой своего прозрения поэт безошибочно угадал формулу эмиграции, пускай в одном этом частном случае. «…может быть, это выслал Сион мне с того света льготный талон. Из беспредела рвется, спеша, смертное тело, а не душа. Божий ровесник жестокосерд – черный предвестник, белый конверт». Позднее я прочитал другие стихи Германа Гецевича – темы эмиграции поэт больше не касался, но трагическая нота, тем не менее, иногда сквозила в его творчестве и именно ею наполнены были наиболее сильные его вещи. Вот для примера такое стихотворение:
 

На смерть друга

В. Г.

Мы сидим на кухне у окна,
Над столом круглеет тишина,

Ужинаем, курим, пьём вино
С человеком, умершим давно.

Всем вокруг он кажется живым,
Ну, а свет сгущается над ним,

Превращаясь в замкнутую тьму,
И никто не знает – почему.

Над его тяжёлой головой
Машет смерть верёвкой бельевой,

Между нами, проводя черту…
Я – по эту, он – уже по ту

Роковую сторону судьбы,
Чьи могилы встали на дыбы,

Чьи распятья в воздухе пустом
Вышиты не гладью, а крестом.

Тает снег…, на улице темно…,
С человеком, умершим давно,

Мы молчим, не слыша ничего,
И никто не знает, что его

Нет нигде: ни в небе, ни в воде,
Ни на самом праведном суде,

Ни в тюрьме, ни в морге, ни в раю,
Ни в кругу друзей, ни на краю

Ненасытной прорвы естества,
Отобравшей право на слова.

Я к нему бегу, не чуя ног,
Ну, а он – все двери на замок…

Я звоню ему навеселе,
Ну, а он болтается в петле…

Я взываю: не копи обид,
Но в ответ: ни звука, ни словца,

Будто дал подписку и хранит
Таинство молчанья до конца.

Что характерно для Германа Гецевича, так это его чуть ли не пушкинская легкость. Всякое отсутствие модерновости, умствования и изыска. То есть, он вовсе не чужд новаций, на своем сайте он приводит короткий перечень близких ему поэтов, среди которых были Генрих Сапгир, Игорь Холин, Петр Вегин. Себя самого Герман Гецевич, похоже, считает поэтом-экспериментатором. Иногда этим он напоминает Семена Кирсанова. Но сходство, на мой взгляд, определяется прежде всего легкостью, воздушностью, которые свойственны им обоим. Так же, как и Кирсанов, который, в конечном счете, сильнее всего в «Больничных тетрадях», Герман Гецевич прежде всего хорош, когда он традиционен, что, впрочем, вовсе не исключает пронзительного, проникающего в глубь вещей поэтического взгляда, основной приметы крупного поэта. Хочу добавить, что Гецевич – несомненно, еврейский национальный поэт, хотя и живет не в Израиле, а в Москве. Мало у кого я видел такое мощное, историчное и одновременно трогательное национальное чувство, устанавливающее связь между мифом и недавним прошлым и реализующее себя в следующем стихотворении:

Ветхозаветное

На песке библейских знаков
Жертвенная быль…
Ты поведай мне, Иаков,
Где твоя Рахиль?

За нее ты у Лавана,
Темь приняв за свет,
Отработал без обмана
Семь нелегких лет.

Минул срок, но, чтя законы,
Старец поутру
Отдал Лию тебе в жены –
Старшую сестру.

И сказал Лаван: «Коль любишь –
Выполни завет:
За Рахиль работать будешь
Ты еще семь лет».

Мир повсюду одинаков,
День черней угля,
Ты поведай мне, Иаков,
Где твоя земля?

Где любимец твой Иосиф?
Где Вениамин?
Платье странника набросив,
Ты бредешь один.

Ты бедро свое изранил
С ангелом в борьбе,
Имя новое – Израиль –
Дал Господь тебе.

А затем в смятенье грубом,
Скрывшись от врагов,
Ты зарыл под старым дубом
Идолы богов.

Средь житейского развала,
В темной западне,
Мне тепло и душно стало
На холодном дне.

Но незримо, вдоль бараков,
В райские края,
Ты ведешь меня, Иаков,
Из небытия.

Но максимальной силы достигает поэзия Германа Гецевича в трагическом цикле, посвященном смерти матери. Эта симфония одиночества, разлуки и безысходности буквально переворачивает душу. Тут невозможно даже упоминать о мастерстве или творческих находках поэта, настолько все воспаленно и обнажено. Но нельзя не поражаться не только глубине человеческого горя, но и таланту, так мощно его воплотившему.

* * *

Не до мечтаний мне, весь год одни утраты,
Недели три назад кремировали мать;
– Ваш прах давно готов, – сказал администратор,
В любое время дня вы можете забрать.

Я выслушал его без паники и страха,
Я с мамой говорю теперь, как с прахом прах,
Обняться бы, но нет ни рук, ни ног у праха…,
Мой прах давно готов – администратор прав.

Утратил всё, что мог, но нет мне утешенья,
Меж матерью и мной навек прервалась нить,
Я получил свой прах задолго до сожженья,
Теперь осталось твой – обратно получить.

Но жизнь не взять в кредит ни матери, ни сыну,
И в горле ком стоит от пустотелых слов,
Одним ударом смерть сдавила пуповину,
Напомнив мне о том, что прах давно готов.

Нас время не щадит, пространство сжав до точки,
Мы избегаем встреч с судьбой в иных мирах,
Огонь способен сжечь любые оболочки
Лишь материнский свет не превратится в прах.


Творчество Германа Гецевича подтверждает право Поэзии на существование в эти тяжелые для нее времена, когда сам ее объект подвергается уничтожающему сомнению. Я уверен, что происходит это в силу содержащихся в нем истинности, таланта и человеческой правды.
 

 

Владимир Йагличич (Сербия) – из эссе «Стены и крылья»:

… У Леонида Андреева в рассказе «Стена» существует проблема «невозможности перешагнуть», подобная строчке о стене Душана Васильева из стихотворения «Струны и проволочные заграждения», которую нельзя перешагнуть: означает ли это, что её можно только перелететь? Приведём два стихотворения, связанных
с темой стен – в пространстве физическом и духовном между людьми – Германа Гецевича и Роберта Фроста. Первым пусть будет стихотворение современного русского поэта Германа Гецевича (1961) «Зима», посвящённое Иосифу Бродскому и его пребыванию в ленинградской тюрьме «Кресты»:

ЗИМА

Памяти Иосифа Бродского

Стены воздвигла зима «Крестами» январской стужи,
В камерах сердца уже круг роковой зари,
Но помимо всех явных стен, что окружают снаружи,
Выросли тайные стены, что разделяют внутри.

Даже у стен есть уши. Щёлкает ночь затвором.
Мысль о побеге заглядывает в чёрный глазок тишины,
Где надзиратели памяти ходят по коридорам,
Прислушиваясь к разговорам с той стороны стены.

У страха в цепях неволи одна только цель на уме –
Уйти звеном незамеченным из этой пустынной Мекки.
Ведь представляет опасность не человек, сидящий в тюрьме,
А только тюрьма, которая сидит в человеке.

Снег навалил повсюду. Допустим, что ты сумел,
Неистовым Монтекристо пробить ледниковый камень,
Под стенами непониманья прорыть потайной туннель…,
Но что ты намерен делать в застенках соседних камер?

Их не пройти насквозь. В невидимой части мира
Воздух плотнее стен. Смысл, помноженный на
Сотни случайных слов, пролетающих мимо
Ушей – не постигнут Истины. Произведенье – стена.

Стены лезут на стены, зима освоила с доблестью,
Всё – от открытого текста до самых запретных тем,
И кажется, не найти такую точку на глобусе,
Такого места в пространстве, где не существует стен.

Стихотворение Германа Гецевича является художественным свидетельством о мире физическом. Этот мир ограждён стенами тюрьмы, которая не только вне человека, но и в нём самом.

...
 

Юность, 2009, № 8
«Мой краткий сон, мой долгий вздох…»

...
     Буйство страстей сродни буйству природы, сродни её ослепительным краскам, её брызжущим соком плодам. И накалом строк, почти пробивающих бумагу, Армения диктует стихи Герману Гецевичу:

ГРАНАТ

В горах, среди ступенчатых громад,
В сквозном преддверье каменного грота,
Под южным солнцем плавится гранат,
Как сердце урартийского народа.

Кто создал мир – Сарьян или Господь? –
Неведомо, но ярче нет натуры,
Чем тот гранат, чья огненная плоть
Загадочней любой архитектуры.

Его плоды от зноя и жары,
Потрескались, припав к земле покорно,
И брызжут кровью из-под кожуры
Размякшие и сплющенные зёрна.

В них алая заря заключена,
И естества магическая сущность,
О, как не предсказуема, страшна
Их тяжкая, мучительная участь.

Как жарок день, как сладок аромат,
Как целокупно празднество свободы,
Как дышит плодородием гранат –
Безумная фантазия природы.

1985

...

Татьяна КУЗОВЛЕВА

 

EX LIBRIS НГ, 2001
Колюще-режущее

Герман Гецевич, Скальпель: стихотворения. – М.: 2000, 184 с.

      Поэты из поколения Гецевича соблазнялись Литинститутом, дебютировали в «Юности» середины 80-х, выпускали пару книжек (из которых одну непременно
в 91-м), но дальше их освобожденческий пафос прокисал и карьера утыкалась в московскую или нью-йоркскую контору.
      Печатная вольница лишь косвенно освятила литературную судьбу автора «Скальпеля»: лучшие его тексты не затянуло в невозвратный журнально-сборничный водоворот. Всего с двумя брошюрками стихов 95 и 97 годов – мизерной долей им написанного – он собирал полные залы. Энергичный артистизм, построение объемных композиций на «бумаге» воздуха – добрая половина этого поэта. В приятии триединства «глаз – ухо – язык» и признании искусства орудием против рутины проявилось закономерное тяготение Гецевича к Кропивницкому, Холину, Сапгиру и отчасти – Всеволоду Некрасову. Само название книги взято от Гумилева («Шестое чувство»), а поэтика Гецевича уместила элементы, которые до него мало кому удавалось сблизить: технику кирсановско-конструктивистского рискового словосотрясения – и грубоватую сентиментальность любимых бардов, особенно Галича.

Сергей НЕЩЕРЕТОВ

Птюч №3, 2001
Скальпель для слов

      Вы знаете, люди все еще сочиняют стихи. И мало того, издают их. Герман Гецевич, по жизни – работник Скорой помощи – выпустил сборник своей поэзии тиражом всего 100 экземпляров. Каждая книжка собственноручно пронумерована и подписана автором. Острый «Скальпель» препарирует любовь и смерть, метаморфозы и слова, дельфинов и бессонницу. «Ыду на Ы». [3]

 

 

Еврейская газета №47, 2000
Зарубки на нашей памяти

Г. Гецевич. «Скальпель». М., 2000


      Один поэт сказал: будь он врачом, прописывал бы астматикам стихи Пастернака –
с ними намного легче дышится. Поэзию Германа Гецевича можно рекомендовать как прививку от апатичности. Его стихи взбадривают как хороший тонизирующий напиток. Почитаешь его «Скальпель», и самого тянет творить, сочинять, рифмовать. Гецевич возвращает вкус к тому, что называют активным образом жизни.
      Герман Гецевич – из плеяды врачей-писателей, из тех, у кого первое ремесло органично переросло во второе: Чехов, Булгаков, Горин... Даже если бы в стихах Германа не было никаких профессиональных аллюзий, читатель все равно бы почувствовал хладнокровный и уверенный почерк медика.
      Не без специфических сравнений автор «Скальпеля», конечно, обойтись не мог. Во всем окружающем, живом и неодушевленном, поэт то и дело различает характерные симптомы известных ему недугов. В мире Гецевича способны болеть даже атмосферные осадки. Снег, например, в одном из стихотворений «в припадке бился с пеною у рта, как в судорогах бьется эпилептик». А у деревьев Гецевич диагностирует злокачественную опухоль:

обритые наголо
облысевшие догола
в лечебных целях насквозь облученные,
болезнь продолжает нестерпимые натиски
но как бы надежда не торопила –
деревья. не сможет поставить на ноги
даже химиотерапия

      Впрочем, преимущество предметов, населяющих пространство «Скальпеля», в том, что они способны врачевать сами себя и друг друга. Функция Останкинской башни, например, оказывается в том, чтобы облегчать участь неба: «И маленького неба большая ягодица/ трепещет в ожиданьи снотворного укола/ над телеминаретом Останкинского шприца».
      Книга Гецевича отсылает и к другому великому лекарю – Маймониду. Этого еврейского мыслителя, как известно, в равной степени интересовали анатомия человека и анатомия слова. Священного слова Торы. Каждая буква была для него преисполнена великого смысла, вдохновляла на гениальные прозрения и феерические сопоставления. Раз в тексте не может быть случайных слов, значит, и в словах не бывает случайных букв. Каждая необходима и самоценна.
      Этой же философии придерживается и Гецевич. В его поэзии О также обусловливает одиночество, как У – улицу. Ю – юбочку у Юзефа в кафе, а Ы – фальшивую ыдиллию («Гласные»}. В любви по Гецевичу Л – даже не буква, а иероглиф, символ сдвоенной иголки, упавшей на снег Переделкино.
Буквы не хуже слов рассказывают о природе, а природа, в свою очередь, старается подражать буквам:

деревья спят в сетях морщин
чьи тени на стене,
то букву коф то букву шин
напоминают мне.

      Даже знаки препинания в стихах Гецевича оживают и превращаются в листья («Павловск»).
      «Тебя вели нарезом по сердцу моему» – писал Пастернак. «Скальпель» Германа Гецевича делает зарубки на нашей памяти. Единожды озвученные, его стихи остаются с нами как члены семьи. Их уже невозможно забыть, трудно не повторять. Идешь по улице и бормочешь:

вместо фамилии имени прочества
вместо всего
лишь округлившееся одиночество:
О!

Максим ГЛИКИН

 

Книжное обозрение, 2000
«ПОЭТЫ – ПОДРАЖАЙТЕ ЛЮДЯМ!»

Гецевич Г. Скальпель. – М., 2000. – 184 с. 100 экз. (о) ISBN 5-88489-007-7

      Новая книга стихов Германа Гецевича обращает на себя внимание шрифтовым решением: черное и белое как амбивалентное понимание жизни. Заголовок книги и вся ее графика тщательно продуманы.
      Само название – «Скальпель» – сразу говорит о творческом методе поэта, который обнажает нашу жизнь с решительностью хирурга. Проще всего это объяснить тем, что Гецевич работает в «Склифе» на «Скорой помощи». На самом же деле скальпель в руках автора – это самый короткий и решительный путь к постижению жизни. Словом, я бы на первое место поставил не то, что Герман Гецевич – врач, а то, что он поэт, который прекрасно владеет формой стиха. Интересно в этом отношении стихотворение "Имена собственные» – так, как Гецевич написал его, пожалуй, мало кто решится написать из самых молодых современных поэтов. «Мысль» имитирует классический стих. В форме сонета написано программное стихотворение «Гермафродит»:

Он —русский и еврей, он – футуриcm и классик.
Он – выродок, плебей, в котором дьявол скрыт...
Ангелочервь, гибрид,
двуполый головастик...
Сегодня – баритон, а завтра – сладкий тенор.
От всех живых существ
еще отличен тем он,
Что носит на лице
не маску, а лицо.

      В поэзии Гецевича много игры. Улыбка взрывает стихи. Игра не ради игры, а ради глубинного понимания мира:

Поэты – подражайте людям
люди – будьте бдительны
подражатели – будьте людьми,
и к вам потянутся
Поэты.

      Поэт пытается вместить в себя всю вселенную. Он готов быть точкой в этой вселенной, но стремится стянуть все пространство в эту точку...
Стоит указать, что книжка удачно оформлена офортами Льва Кропивницкого и Владимира Емельянченко.

Георгий БАЛЛ

 

«ВЕЧЕРНЯЯ МОСКВА»
№ 38, 18. 09. 97.


      Герман Гецевич – еще один поэт, взлетевший с просторной ладони Е. Рейна. Как и многие другие авторы этой подборки, заслуживает включения в будущее дополненное переиздание «Строф века». Врач Скорой помощи. Может быть, только врач мог написать так: «Вошло физическое больно, чтоб сделать мне еще больней». Выбор Гецевича мужествен и прост. «Пусть лучше уж Бог меня выдаст, чем свинья съест». Работа на Скорой помощи не помогла Гецевичу привыкнуть к смерти, и он восстает против того, когда к этому привыкают другие: «Вместо слез останется привычка провожать друг друга в никуда». Главное в его стихах – непризнание правомочности смерти и тоска от невозможности отобрать у смерти ее самозванные права. «И чужая тревога тревожит, но пора бы понять самому, что никто никому не поможет, не поможет никто никому».

Евгений ЕВТУШЕНКО

 

Еврейская газета №5 (140), март 1995.

ВЕЧЕР В МУЗЕЕ СИДУРА

      В музее Вадима Сидура состоялся творческий вечер Германа Гецевича, поэта «широко известного в узких кругах» московской богемы. На этот раз им были прочитаны стихи ещё не опубликованные, что стало красивым подарком всем почитателям его творчества.
      Герман Гецевич – поэт неортодоксального толка, не является приверженцем какого-либо одного литературного направления, стиля и склонен к разнообразным поэтическим экспериментам. В его поэтике странным образом сочетаются романтическая манерность, неожиданные филологические изыски и неуловимый национальный колорит. Обладая несомненным даром хорошего декламатора, Герман Гецевич помимо своих собственных стихов представил на суд публики несколько переводов из Анри Делюи, современного французского поэта-модерниста. Следуя недавно сложившейся традиции, музей Вадима Сидура подготовил к этому вечеру изданную ограниченным тиражом подборку стихов Германа Гецевича, ставшую первой книгой поэта.

Татьяна ЮНОШКИНА

 

«ДРУЖБА НАРОДОВ» №10, 1994.

Герман Гецевич
Муха Вельзевула


      Я шел по южной набережной. Чувственный снежок щемяще касался щек, ложился на плечи. В его растворении в воздухе было нечто большее, чем разлука, даже чем расставание России с Крымом, таянье иных печалей и превращений чувствовалось в нем.
      «ТаялтаялтаялЯлта» – думалось само на ходу.
Вероятно, текстологически это можно было бы назвать термином «круговерть». Инстинктивно новая поэзия сейчас обращается к минимализму и бесконечности этой круговертной формы. Герман Гецевич работает на «скорой помощи». От Склифа. Его закрутили круговерти.
      Казалось бы, какое было бы раздолье для стихотворца в подобной профессии – тут и спасение человеческих жизней с ненавязчивым подтекстом: «мол, стих та
же скорпомощь», и романтика ночных вызовов, сентиментальное утешение вдов, преступные аборты, следы кровавых разборок – гррражданственность и нррравственность так и струились бы с пера поэтического журналиста... Увы, Гецевич избежал этой благородной колеи. Он канул в Слово. Он скальпирует слово, пытается разгадать код языка, а стало быть, и жизни. Думаю, здесь проглядывается новое, сегодняшнее отношение его и его товарищей к искусству, смыслу существования. И подозрительность к идеологемам. Даже в традиционном стихотворении о мухе закодировано гудение духа. Конечно, круговерть работает только на грани метафизической глубины. Мир родился из Слова и уйдет в Слово. Надеюсь, наш поэт найдет путь от слова к Слову.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

 

Литературная газета № 13, 30 марта 1994.

Вечер грузинской поэзии

      20 марта в Москве в Центральном Доме художника состоялся вечер грузинской поэзии. Вечер стал кульминационным событием Дней грузинской культуры в России. Из неиссякаемого колодца многовековой грузинской культуры, от неповторимой природы Кавказа черпали свое вдохновение и наши классики XIX века, и лучшие русские поэты XX века: А.Ахматова, Б.Пастернак, К.Бальмонт, Н.Заболоцкий. Эти традиции продолжаются и в наше время. Свои переводы грузинских поэтов читали Б.Окуджава, Л.Озеров, Е.Рейн, Г.Сапгир, А.Глезер, Г.Гецевич. Звучали стихи Г.Табидзе, Г.Каландия, Э.Квитаишвили, К.Каладзе, Дж. Чарквиани, Г.Гегечкори, Р.Амашукели, С.Нариманидзе.
      Н. Иванова рассказала о том, чем стала Грузия для Пастернака, прочитав страницы своей новой книги, посвященной поэту. Мно­гие впервые узнали о тяжелом периоде в жиз­ни Пастернака, когда в 1928 году он предпри­нял попытку самоубийства. Преодолеть такое состояние ему помогли З.Н.Нейгауз, ставшая впоследствии его женой, и... любовь к Грузии.
      Вечер проходил при переполненном зале, что сейчас бывает довольно редко. Присутст­вовавшие с удовольствием послушали грузинские народные песни в исполнении ансамбля «Грузинское трио». К сожалению, на этот теп­лый вечер истинной дружбы двух народов не смогли приехать сами грузинские поэты, гос­ти из Грузии. Причины, увы, известны. Един­ственно, кто смог приехать на Дни грузинской культуры в Москву, известный композитор Джемал Сепиашвили сказал, что, когда ему принесли свежую прессу сразу же по приезде в Москву, это было настоящим праздником.
      Культурная акция, проведенная в Москве, несомненно, окажет моральную поддержку деятелям современного грузинского искусст­ва. В преддверии Дней грузинской культуры было создано общество «Творческая интелли­генция России – друзья Грузии». Оно уже организовало книжный салон «Восток-Запад», который займется переправкой в Грузию книг известных издательств Москвы и Петербурга.
      Остается добавить, что в рамках Дней грузинской культуры была открыта выставка грузинских художников и показаны шедевры грузинского кинематографа.

Алла УМАНСКАЯ